Я вежливо смеюсь. Заработала очко и могу расспросить о наследстве, деньгах, Малколме, о соперничестве его детей, об отчужденности Грейс и, конечно, задать главный вопрос: какова вероятность того, что у Грейс другой отец. Но все вопросы слишком уж в лоб, а последний еще и откровенно груб, поэтому я начинаю издалека:

— Можно задать пару-тройку вопросов о семье? О прошлом?

Молли рассеянно постукивает по вейпу — кажется, там кончилась жижа или чем он там заряжен.

— Черт. — Откручивает наконечник и повторяет: — Черт. Потом, словно вспомнив обо мне, спрашивает: — Можно — что?

— У меня есть пара вопросов. Прошу прощения, если они покажутся слишком личными, но ваш брат просил меня помочь, а значит, мне придется работать со всей семьей.

— Конечно. Черт. Почему нет… Вопросы.

— Хорошо. Вы не могли бы рассказать, какие отношения у вас были с Натали? Понимаете, если брат внезапно женится на женщине гораздо моложе себя, сестра может воспринять ее как конкурентку.

Теперь Молли не отрываясь смотрит на меня. Вид у нее уже куда менее оцепенелый, а светло-карие глаза блестят. Как будто она давно ждала, что кто-нибудь заведет разговор об этом.

— Вы правда хотите знать обо мне и Натали Скьюз?

— Да.

— О моей плодовитой красавице-невестке. Обо мне и причисленной к лику святых Натали?

Плодовитой. Слово гудит, как колокола на церкви Святого Бариана.

— М-м, да. Можете развить мысль?

Молли хитро улыбается:

— Не-а. Если я начну говорить правду, меня обзовут завистливой сукой и запишут в подозреваемые. В очередной раз. — Хриплый смех. — Потому нет, не могу…

Я подавляю настоятельное желание достать телефон и включить на запись.

— Что вы хотите сказать, Молли? Необязательно рассказывать мне все. Но я искренне хочу помочь.

Нас прерывает шум мотора, отдаленные голоса, дети. Молли закатывает глаза:

— Как не вовремя, милая.

— Может, попробуем позже?

— Да… может быть, — с растяжкой произносит Молли. Потом вдруг наклоняется, очень близко, хватает мою руку, сжимает. — Знаете, Каренза, вы кажетесь мне неплохим человеком.

— Надеюсь. Я специалист и здесь, чтобы поддержать эту семью. Я не…

Она кивает.

— Поэтому… мой вам совет: уезжайте.

— Что? — Я непонимающе смотрю на нее.

— В этом доме всегда было жутко, гуляли сквозняки и творилось черт знает что. Но мы тут привыкли. Мы справимся, мы всегда справляемся. Мы Тьяки. И нам не нужно, чтобы какой-нибудь придурок, порывшись в прошлом, усложнил все еще больше. Чтобы из-за него бедным детям, бедной Грейс стало еще хуже.

Я сбита с толку. Слова настолько странные, что просто не укладываются у меня в голове, а Молли уже направляется в холл встречать детей, и мне остается только последовать за ней.

Уборщица Триша как раз вынимает ключ из замка и поворачивается к детям:

— Солли, Грейс, заходите. На улице снова дождь.

Трише около сорока, и сейчас, когда капюшон откинут, я вижу, что у нее осветленные волосы и доброе лицо. Триша доброжелательно улыбается мне, но меня поражает выражение ее глаз, контрастирующее с улыбкой.

В глазах ее страх.

Триша озирается в холле так, словно ей страшно, словно ей невыносимо даже думать о том, чтобы сделать еще хоть шаг. А ведь она приходит сюда и занимается уборкой дважды в неделю. И тут я вспоминаю, что говорил о ней Малколм: “…с уборкой справляется быстро, всегда в наушниках и всегда в накинутом капюшоне…”

— Триша, как они? — спрашивает Молли.

Триша бросает нервный взгляд на меня, потом на Молли.

— Нормально. Ну, нормально. Немножко как бы рассеянные. Ладно, мне пора.

Триша отступает, пятится на крыльцо, в сумеречный ноябрьский дождь, накидывает темный капюшон. А вот и дети.

Соломон, конечно, взбегает на крыльцо первым.

— Молли-Молли-Моллимо!

Молли улыбается — искренне, естественно. Соломон обрадованно кидается ко мне:

— Каренза, ты вернулась! А я придумал, что хочу на Рождество! Экзоскелет!

Но в мальчике сегодня есть что-то странное. Он то и дело прерывается, вертит головой, озирается то так, то сяк, словно слышит что-то, чего мы не слышим. Я смотрю на него, и во мне поднимается странное, болезненное чувство.

— Соломон…

В дом входит Грейс. Оглядывает всех поочередно и спокойно произносит:

— Опять он за свое, тетя Молли. Опять. Он опять видит этих птиц.

Триша с фальшивой беззаботностью машет:

— Ну, всем пока-пока!

И исчезает так же быстро, как появилась. Слышно, как машина, взвизгнув шинами, уезжает. Мы все направляемся на кухню.

Молли оборачивается ко мне, взмахивает вейпом.

— Можете присмотреть за крепостью? Мне нужны картриджи для этой штуковины. Дела на час, не больше.

Прежде чем я успеваю возразить, Молли исчезает. Хлопает дверь, заводится мотор, и по дорожке мимо окна кухни проезжает машина — направляется к залитой светом, уютной цивилизации.

Дверь кухни распахивается. Появляется Грейс с тарелкой, на которой два аккуратно расположенных печенья и стакан сока розового цвета. Грейс проходит мимо меня, роняя:

— Он там. Вы с ним один на один.

Я не двигаюсь с места, борясь с внезапным непрофессиональным чувством: мне до ужаса не хочется заходить на кухню.

Не хочется остаться один на один с Соломоном Тьяком.

Кухня Балду-хауса. Я наедине с Соломоном Тьяком. Медлю у открытой двери, наблюдаю. Самые надежные инструменты судебного психолога — собственные глаза и уши. Но как же трудно наблюдать в случайной, чужой домашней обстановке жилого дома вроде Балду.

Я редко скучаю по прежней работе, но некоторых аспектов мне не хватает. Например, возможности выбрать, в какой обстановке проводить беседу. Перед беседой с маленькими детьми вроде Соломона я непременно сначала выясняла, будет ли — кроме, понятно, самого кабинета — комната для ожидания. Лучше всего — игровая. Мне нужно было место, где я для начала могла бы понаблюдать за ребенком, за тем, как с ним взаимодействуют родители, как ребенок себя ведет в одиночестве, как он обращается с игрушками. Такие минуты о многом могут рассказать.

Все, что я могу сейчас, — подсматривать через приоткрытую дверь, точно вуайерист. Подсматривать за Соломоном.

Мальчик сидит у кухонного островка на стуле из дерева и черного металла, болтает ногами и мусолит кусок темного пирога. Или, может, это пряник. Рядом с тарелкой стакан молока. Соломон весь ушел в чтение — похоже, комиксы. Манга.

В своей щегольской, но неряшливо сидящей на нем школьной форме — белая рубашка, серый джемпер, серые фланелевые шорты, синие носки, начищенные ботинки (наверное, какая-то небольшая частная школа, начальные классы) — он выглядит кротким как агнец. Идеальный образец веснушчатого семилетнего мальчика, сама невинность. Такие не швыряют детские ботиночки в море, чтобы магическим образом воскресить умершую мать. Совсем не этого мальчика я вытащила из воды.

Соломон явно не замечает, что я стою у двери. Он шумно прихлебывает молоко, жадно вгрызается в пирог, переворачивает страницу, взгляд цепко скользит по картинкам. Рядом с тарелкой несколько игрушек. Незаконченный лего-тираннозавр и какое-то пластмассовое оружие. Наверное, лазерный пистолет из книжек про межгалактические войны.

Я смотрю, как он ест, прослеживаю движения. Потому что время от времени невинность вдруг уступает беспокойной дерганости. Соломон Тьяк то и дело меняется, как тогда в прихожей: вдруг начинает озираться, глаза расширены, словно он видит или слышит что-то — то возле холодильника, то над окном. Может, там притаилось что-то страшное, потому что на лице отражается испуг, но иногда он будто просто удивлен или в недоумении.

Но там же на самом деле нет ничего необычного. На кухне тишина да покой.

Что же он видит?

Перед визитом я порылась в своих книгах, убедилась, что ничего не забыла. Детское горе в таком нежном возрасте зачастую переживается очень тяжело, особенно если оно спровоцировано внезапной и страшной смертью, как в случае Натали Тьяк, и иногда вполне возможны галлюцинации. Обычно слуховые, они более распространенные. Может, это оно и есть? Может быть, именно такой случай я и наблюдаю?