Он допивает вино и прибавляет:

— Молли всегда ненавидела Натали. Моя сестра ужасная снобка, считает мой брак мезальянсом, у нее в голове не укладывается, что я по-настоящему любил Натали. — Его глаза затуманиваются, он отводит взгляд. — Что-то я расклеился, пойду-ка спать.

Он собирает тарелки и загружает их в посудомойку, я помогаю. Разумеется, у Молли были и другие причины ненавидеть Натали — например, она подозревала, что Натали подкинула в семью внебрачного ребенка и делала вид, что Грейс — потомок Тьяков. Обдурила брата.

С посудой покончено, мы уже готовимся покинуть кухню, как из комнаты Соломона долетает пронзительный вопль:

— Па-а-а-а-па-а-а!

Малколм закатывает глаза, словно желая сказать: у родителей не бывает свободного времени! Мне хочется ответить: так радуйтесь этому, потому что иногда у родителей становится слишком много свободного времени.

Малколм кричит:

— Солли, что на этот раз?

— Папа, здесь правда птица. Опять, большая птица! Ты можешь ее выгнать?

Малколм морщится:

— О господи, я же должен был починить это чертово окно! — Он повышает голос: — Хорошо, Солли, иду. Заложу проклятое окно кирпичами.

Он адресует мне еще одну несчастную улыбку, желает спокойной ночи и выходит из кухни, с минуту я слоняюсь в одиночестве, потом спрашиваю себя, чего я тяну. Я же с ног валюсь. Я сегодня чуть не погибла, чуть не сверзилась в шахту. Даже вспоминать не хочу об этом безумии.

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу мимо мрачных готических арочных окон, которые смотрят на далекое неспокойное море. Ночное небо в тучах, звезд не видно. Я слышу громкие голоса Малколма и мальчика, отец с сыном возбужденно переговариваются. Мне в их голосах слышится что-то странное.

У Малколма голос натянутый, хриплый.

— Солли!

— Нет, папа, ты так ее не достанешь!

Малколм почти кричит, его вроде бы успокаивающие слова полны страха:

— Ладно, Солли, давай передохнем.

— Она снова шевелится! Папа!

Соломон явно перевозбужден. И встревожен. Дверь его комнаты нараспашку, я заглядываю внутрь. Малколм стоит на стуле и пытается руками поймать обезумевшую, бьющую крыльями птицу. Он хороший человек, внимательный, любит своих детей и заботится о них.

Но я в ужасе, я не могу оторвать глаз от этой сцены, теперь мне все кристально ясно.

Птицы нет. Ничего нет. Мальчик и его отец ловят птицу, которой не существует.

Малколм оборачивается, раздраженно закатывает глаза.

— Они все из леса летят. Не бойся, Солли, я ее поймаю, и мы ее вместе выпустим!

— Она шевелится! — вопит Соломон.

Приглядевшись еще раз и убедившись, что мне ничего не показалось и нет никаких птиц, я отступаю в тень и ухожу к себе.

Чувствую себя абсолютно разбитой. Без сил падаю на кровать в гостевой комнате. Полежав, встаю и раздеваюсь, забираюсь в постель, словно смогу уснуть. Наконец беру телефон и начинаю записывать.

За все время, что я работаю над этим случаем, я не писала ничего более странного и тревожного. Может быть, это одна из самых странных записей за всю мою карьеру судебного психолога.

Отец тоже одержим призраками. Они все видят призраков. Вся семья.

Не знаю, что к этому прибавить. У меня дрожат пальцы. Смерть и призраки в Балду маячат за плечом, окружают меня, подступают. Надо поговорить с Малколмом, я и поговорю. Утром. Завтра.

Некоторое время я таращусь в темноту, открыв рот, но ни звука не получается выдавить, словно я под водой и пытаюсь говорить с кем-то, кто на поверхности. Долго лежу, уснуть не могу, но поспать нужно, поэтому я склоняюсь над сумкой, достаю упаковку валиума и выдавливаю таблетку на ладонь.

Две таблетки.

— Ну что, удалось поймать птицу?

Малколм вяло улыбается. И, похоже, избегает встречаться со мной взглядом.

— Да. Выгнали в окно.

— Вы считаете, что они прилетают из леса?

— Да.

Он действительно отводит глаза, словно лжет, а может, это просто безразличие.

Я проглатываю тост, закидываюсь дозой колумбийского кофе, очень крепкого. Малколм подносит кружку ко рту. На кружке флаг Сент-Пирана с корнуолльским крестом, черное означает темные камни, а белый крест — необработанное олово. Черный рудник Бал ду.

Я обдумываю свои профессиональные действия. До сих пор фокус моего внимания был на детях. Я планировала провести еще несколько бесед с ними, потом обдумать ход лечения, даже если я так и не узнаю, что произошло с их матерью. Но теперь поле охвата шире.

Отец тоже глубоко подвержен галлюцинациям. Но что еще он видит? И что еще может быть с ним не так? Возможно, он порой осознает происходящее с ним, понимает, что у него галлюцинация, — так же, как у дементных пациентов случаются моменты болезненного осознания происходящего, уже под конец жизни. Этот феномен называется терминальное просветление[70]. А может быть, предыдущая ночь — это лишь начало еще более мрачной истории.

Надо ли поговорить с ним? Прямо сейчас? Если да, то следует заходить осторожно, вовлечь его в разговор так, чтобы он этого даже не осознавал. Но поговорить с ним необходимо не откладывая, как раз сейчас, а не в эти выходные, я не могу пустить все на самотек.

— А что касается Соломона, — я обхватываю ладонями кружку, — мне не хочется подключать людей со стороны, пока не хочется. Но если его состояние ухудшится, то постороннее вмешательство может стать необходимым. Мы хотя бы внесем его в систему Службы психического здоровья детей и подростков, чтобы, для начала, оценить его состояние. Возможно, что и Грейс тоже. Но пока я могу просто понаблюдать.

Мне хочется прибавить: “А может быть, оценить и ваше состояние”. Но я молчу.

Малколм говорит:

— Да мы имели дело с этой конторой, Службой психического состояния, но там все так… медленно.

— Знаю. Но у меня, может быть, получится ускорить дело.

— Спасибо.

— Не за что. Это моя работа.

Я опускаю глаза. Тост с джемом съеден, кофе стынет. Малколм, похоже, проснулся отдохнувшим и бод рым. Он озирается: где ключи от машины, телефон? Я вот-вот упущу момент.

— Да, насчет прошлой ночи… — начинаю я, но он перебивает:

— Я уже опаздываю, мне надо бежать. Прошу прощения.

Я матерюсь про себя.

— Всего секунда…

— Нет. Извините! Срочное дело. В полумиле от парка есть открытая шахта, ее нужно обнести проволокой. Я вот слушал вас прошлым вечером, когда вы рассказали, что ваша дочка ходила во сне, и задумался. Надо было с этой шахтой разобраться много месяцев назад. Но мы все были не в себе!

Неужели Майлз рассказал Малколму, как я по дурости чуть не свалилась в шахту?

— Удачи вам в ваших наблюдениях, Каренза.

И он стремительно — предельно занятой человек — уносится, бренча ключами. Я остаюсь на кухне в одиночестве и разочаровании. Ставлю тарелки и кружки в раковину, смахиваю крошки с кухонного островка. А потом, как и планировала, провожу утро, наблюдая.

Но с наблюдением не особо складывается. Я брожу из комнаты в комнату, возвращаюсь на кухню, по пути сталкиваюсь с Соломоном, который спустился в холл. На нем футболка “Челси” и джинсы, взгляд прикован к смартфону — явно с головой погружен в игру. Гаджет он держит так, словно это некий священный артефакт его тайной религии.

Мальчик бредет через холл, я желаю ему доброго утра, он замечает меня, на лице появляется рассеянная улыбка.

— Привет, Каренза! Извини, я не слышал, что ты сказала. Но мне нравится твой голос!

И, снова уткнувшись в экран, он удаляется.

Грейс — как обычно, холодноватая — тоже едва замечает меня. Я нахожу ее в зимнем саду. Она сидит в уютном кресле, подтянув колени к груди и полностью погрузившись в книгу. Зимний сад заставлен книжными стеллажами, здесь много старинных мореходных карт и разрезов[71] викторианских оловянных рудников, повсюду на полках красивые камни и ракушки. Чудесное место. Комнату называют зимним садом, потому что она всегда ярко освещена, солнце заливает ее через большие окна, выходящие на юг, из них открывается вид на парк и долину Батшебы.