Я здороваюсь, Грейс едва слышно односложно отвечает, словно давая понять — не мешайте мне. Но я все равно решаю завести разговор:

— Тебе нравится эта комната?

— Здесь тихо. — Грейс не отрывает взгляда от книги. — И никто не мешает.

— Красивая комната. Наверное, твоя мама ее любила.

По лицу девочки пробегает тень.

— Любила. Она всегда здесь читала.

Тень исчезла. Грейс с шелестом переворачивает страницу. Молчание. Я смотрю на обложку. “Мифы Древней Греции” Роберта Грейвза.

— Увлекаешься мифологией?

Девочка одаряет меня недобрым насмешливым взглядом исподлобья:

— Теперь понятно, почему вас называют судебным психологом.

Я невольно улыбаюсь.

— Что тебе так нравится в греческой мифологии?

Грейс демонстративно вздыхает, этот ее прием мне уже знаком.

— Ну, много чего.

— Расскажешь?

Она чуть заметно пожимает плечами.

— Мне нравится, как меняются люди. Метаморфозы, которые с ними происходят. Юноши превращаются в цветы, девушки растворяются в воде, становятся реками, озерами, гаванями…

Грейс говорит сейчас совсем как взрослая женщина, хотя еще минуту назад была ребенком — удивительная трансформация. Она смотрит на меня в упор — тяжелый взгляд, в котором ясно читается требование уйти.

Уйти так уйти. Я ретируюсь на кухню, завариваю себе чай и смотрю в окно. Через сад идут Малколм с каким-то человеком, наверное, рабочим. Они тащат рулон рабицы и большой ящик с инструментами. Будут огораживать чертову дыру в земле. А затем на меня наваливается странное ощущение — безделья. Хуже, чем безделье. Я чувствую себя лишней, никчемной. Выторговала три драгоценных дня в Балду, уже идет второй, а я вообще ничего не выяснила. Впрочем, нет, кое-что очень важное и неожиданное я узнала — одержимостью призраками страдает и глава семьи. Интересно, видит ли что-нибудь Молли? Любитель выпить Майлз? А Натали видела? Может, ее тоже затянуло это безумие?

Да, вот моя цель на сегодня. Натали Тьяк. Надо узнать больше об этой женщине, которая материализуется на кухне, чтобы пугать своего сына.

Дорога в стороне от моря выглядит совершенно заброшенной. Приходится выбрать совсем узкую, ту, что, извиваясь, ныряет в прибрежные рощицы узловатых деревьев, бежит по обрыву над прозрачными бухточками и наконец спускается к рыболовецкому порту в Ньюлине — деловитые торговцы рыбой, облезлые стены рыбных магазинов, странно модный новый рыбный ресторан, переделанный из склада сардины; и все это неотрывно смотрит на марину, ощетинившуюся островерхими белыми мачтами. Потом дорога разделяется, одна ветка ведет к Пензансу, мимо моря, другая сворачивает в низкие холмы, на которых стоят основательные дома.

Я поворачиваю на вторую — и быстро съезжаю на обочину: в лобовое стекло хлещет внезапный ливень. Голубые промоины на западе обещают, что скоро прояснится.

Сверяюсь с гугл-картами — я почти у цели.

Детский приют Сент-Петрок.

Я нашла в интернете изображения этой большой, похожей на церковь, внушительной викторианской виллы из гранита. Перечитываю историю. Приют закрыли лет десять назад, Натали к тому времени покинула его, потом он служил дешевым общежитием для местных трудяг — бюджетная гостиница для сезонных рабочих, в которой можно оставаться подолгу.

На стене сохранилось несколько примет, в том числе фанерная табличка с указанием: “Гостиница «Петрок»”, под которой проступает прежняя надпись: “Приют Сент-Петрок” — с полустертым жизнерадостным малышом. Все это выглядит как воплощение тоски.

Я осматриваюсь.

Многие высокие окна заколочены. Плакат застройщика извещает о грядущих переменах: “Восемь великолепных квартир класса люкс”. Похоже, Сент-Петрок сейчас в процессе превращения в элитную жилплощадь, подобно многим постройкам корнуолльского побережья. Завидные гнездышки для отдыха. Я представляю себе квартиры на верхнем этаже — с волшебным видом на Ньюлинскую бухту. Вид на миллион в комплекте с дорогущими кухнями, роскошными ванными комнатами и наверняка милым фитнес-залом и кедровой сауной для всех обитателей дома.

Достаю телефон и перечитываю присланные Кайлом записи о Натали.

Отец бросил Натали и ее мать, когда девочка была совсем крохой, записей о нем не сохранилось. Ни имени, ни фамилии — ничего. Мать, Жаклин Скьюз, какое-то время в одиночку растила Натали, но у нее начались проблемы с деньгами, потом с наркотиками. Она умерла от передозировки героина, когда Натали было девять лет. Близких родственников в этом районе у Натали не было. Ее пытались удочерить, но приемные родители потом отказывались от этой идеи — Натали была проблемным подростком, с бунтарскими наклонностями, но это и неудивительно. В итоге она попала в Сент-Петрок.

Простые слова, за которыми кроется драма. Я смотрю на старый особняк и думаю: бедная Натали Скьюз. Обычное дело — Пензанс, подобно многим корнуолльским городам, разъедают безработица, бедность и наркомания, притом что богатые люди скупают тут дома в самых красивых местах. Но даже в паутине историй, пропитанных несчастьем, история Натали Скьюз стоит особняком. Отец бросил, когда была еще младенцем, мать умерла, потом приют. Умная девочка с мятежным характером, отвергнутая обществом.

В свойственной ему сжатой манере Кайл пишет дальше:

Показала отличные успехи в учебе. Но рядом не нашлось никого, кто посоветовал бы ей поступать в университет. В итоге она оказалась в Сент-Джасте, в дешевой съемной квартире на несколько жильцов, работала кассиршей в “Спаре”.

Кладу телефон на приборную доску. К Сент-Петроку направляются двое мужчин. Один в обычном костюме, другой в униформе богатого человека — дорогой стеганый жилет, матерчатая “рабочая” кепка.

Я живо вылезаю из машины:

— Э-э, прошу прощения!

Мужчины несколько удивленно останавливаются.

Я быстро объясняю: мне надо узнать побольше о прошлом Сент-Петрока. Мужчины виновато улыбаются, и тот, что в костюме, говорит:

— Простите, я работаю на застройщиков. Совсем недавно приступил.

В речи второго корнуолльского акцента еще меньше, зато лондонского хоть отбавляй.

— А я покупатель. — Он обменивается улыбкой со спутником. — Вероятный!

Оба смеются и поворачиваются, собираясь войти в здание.

— Можете сказать, когда вы купили это место?

Парень в костюме отвечает через плечо:

— Несколько месяцев назад. Сразу после того, как эту вшивую гостиницу закрыли. Место уж очень хорошее, вот мы и подсуетились. Великолепные морские виды, я как раз хочу показать другу.

Оба одаривают меня на прощанье улыбками.

Я возвращаюсь в машину. Может быть, местные жители окажутся более разговорчивыми? Старое здание окружено серыми домишками и многоквартирниками того же унылого цвета, что и дом Бетти Спарго. Муниципальное жилье? Люди, наверное, живут здесь бог знает сколько, но я же знаю, как настороженно корнуолльцы относятся к расспросам, особенно со стороны чужаков. Приезжих. Прохожих на улице нет, и не могу же я опрашивать здешних жителей, как полицейский. Захлопнут дверь перед носом, да и все.

Взгляд падает на старый магазин типа “всё у дома”. Называется “Верранз”. Похоже на корнуолльскую фамилию, местную. Судя по виду, магазин здесь уже несколько десятилетий, а сейчас кое-как выживает на ультрапастеризованном молоке и лотерейных билетах. Да, стоит попытать счастья со старым скучающим владельцем, который знает эти места всю свою жизнь.

Дверь, звякнув колокольчиком, открывается. Милая женщина, чуть за шестьдесят, приветствует меня улыбкой и ядреным пензансским выговором. Точно из местных. Может, с ней мне повезет и я прибыла вовремя, как пыхтящий маленький поезд, курсирующий между Сент-Эртом и Сент-Айвзом. Минни любила этот поезд, ей нравился прокол в форме сердечка на билетах.

— Здравствуйте, милая. Что вы хотите?