— В каком смысле?
— Это ведь вы, да? Там, в подвале? Летучие мыши вам в лицо посыпались? Зачем вы вообще туда полезли? Нет там никаких летучих мышей, я просто не хотел быть невежливым. Вы все вообразили, у вас — как это? — это у вас видения.
Можно притормозить. В подвале нет летучих мышей? Значит, это был голубь. Что-то же там было, что-то там точно было. С газлайтингом я уже сталкивалась, хвала господу за многолетнее общение с изобретательными психопатами-арестантами. Однако я знаю: дальше нажимать не стоит. Сегодня точно не стоит. Я смущенно смотрю на Малколма. “Будь покорной, уступчивой женщиной”.
— Простите меня. Наверное, я ошиблась. Мне показалось, что никакой птицы в комнате не было, но, может, я ее просто не заметила и поспешила с выводами.
На лице Малколма смесь искреннего облегчения и гнева, который идет на спад.
— Вот именно.
— Мне правда очень неловко.
Малколм резко выдыхает, но он больше не злится.
— Хм-м.
— Примите, пожалуйста, мои извинения.
Еще один вздох.
— Да… ничего страшного, я все понимаю. Такая семья. Такой дом. Они, наверное, на вас подействовали… Может, досмотрим кино?
Я киваю, кроткая и принимающая:
— Конечно.
И вот мы снова мирно сидим вдвоем. Как супруги, которые женаты не один год, поссорились — и помирились. Как будто я не судебный психолог, как будто я только что не обвинила его в том, что у него видения, что он, возможно, одержим призраками, как будто я не прикидываю как-нибудь потом позвонить в полицейскую службу и вызвать санитаров из психиатрической лечебницы, не думаю о возможности недобровольной госпитализации с целью избежать серьезных нежелательных инцидентов.
Фильм заканчивается. Я едва понимаю, о чем он был. И снова мы, точно муж и жена, прибираемся в гостиной, ставим бутылки в бар, выключаем свет и поднимаемся по лестнице — слава богу, на этот раз птицы о себе не напоминают. Дети спят, дом спит. Я желаю Малколму спокойной ночи и отправляюсь к себе. В ванной я очень долго разглядываю себя в зеркале.
Морщинки у глаз сделались заметней, лицо усталое, да и неудивительно. И все же выражение удовлетворенное. Случалось сталкиваться с вещами и похуже. Мне представляется, как неугомонная Бетти Спарго салютует мне стаканчиком бренди “Лидл”: “Да ладно, Каренза, ты же дочь своей матери, не сдавайся. И не дай себя напугать”. Мне представляется Эль Хмуррито, который впадает в панику при виде мелких собачонок. Почему? Может, так выглядят его кошачьи призраки?
Мысли толкутся в голове, бесформенные, бессловесные, и все же во мне зарождается надежда.
В постели я минут десять пытаюсь читать, чтобы настроить мозг на нужную волну, однако глаза и так слипаются. Валиум мне сегодня без надобности — тяжелый темный сон наваливается, как черный снегопад, пусть меня завалит этим снегом. Но когда меня уже почти занесло, я внезапно просыпаюсь от стука в дверь.
— Кто там?
— Я.
Малколм. Меньше всего хочется говорить с Малколмом. Я еще не пришла в себя, выдернутая из сна. Пусть бы он лучше ушел.
— Что такое?
— Я должен попросить прощения.
Я хмурюсь, глядя на смутно-серый четырехугольник двери. Надеюсь, Малколм не станет входить. Неужели решил признаться, что птица ему померещилась? Да, это прогресс, но прямо сейчас я не смогу его проанализировать.
— Хорошо, Малколм, но давайте не сейчас…
— Я лишь хотел попросить прощения. Прости меня, Натали.
Кровь застывает в жилах — холодная, как поток Батшебы.
— Мал…
Он принимает меня за Натали?
— Вернись в спальню, Натали. Прости меня. Я не должен был так поступать. Я… Я был не прав. Я разозлился. Мне не следовало делать это. Вернись. Прошу тебя.
Я слышу, как поворачивается дверная ручка. Сейчас он войдет. Как же мне страшно.
Дверь начинает приоткрываться. Ноют петли.
Ужас становится реальностью.
— Нет. Уходи. Возвращайся в постель. Малколм!
— Натали-и-и-и… Ты знаешь, что я люблю тебя.
Выбора нет, мне придется изобразить Натали. Иначе он войдет.
— Малколм, давай поговорим завтра, ладно? А сейчас оставь меня в покое. Уходи.
— Я люблю тебя, Натали.
— Понимаю. Мы обязательно поговорим, но сейчас дай мне отдохнуть. Пожалуйста.
Жуткая пауза.
Но у меня получилось.
Приоткрытая дверь снова тихо закрывается. Я слышу, как Малколм уходит прочь. Скрип полированных половиц исторической ценности. Я лежу, скорчившись от ужаса, сердце колотится, во рту пересохло.
Спасите.
28
— Каренза, все в порядке?
Малколм, улыбаясь, протягивает мне блюдо с морковью, тушенной в сливочном масле.
Я накладываю себе морковки, улыбаюсь в ответ, бормочу “спасибо”, извиняюсь, бурчу, что, наверное, накануне перебрала вина.
Малколм не сводит с меня взгляда. Я теряюсь в догадках: что у него в голове? Может, он сейчас полностью осознает реальность. А может, какой-то частью мозга считает, что я Натали.
Что можно сделать?
Можно не поднимать глаз от тарелки с жареной курицей: воскресный обед в Балду. В парадной столовой. У меня едва заметно подрагивают руки. Вижу, что Молли замечает это и понимающе улыбается. Я делаю усилие и напоминаю себе: я здесь как профессионал.
А у них у всех видения.
— Что, Каренза, аппетита нет?
Молли разглядывает меня, словно заскучавший врач, который внезапно почуял интересный случай, редкую разновидность рака. Я снова что-то мямлю. Возможно, у Молли имеется вполне объяснимая причина для стервозности. Она приехала утром, они с Грейс приготовили обед — пожарили курицу, которая при жизни свободно гуляла себе на травке; соус на красном вине, Тьяки определенно гурманы, — а я гоняю великолепную еду по тарелке и пытаюсь спрятать куски курицы под капусту с чесночной подливой. Как шестилетка.
— Я тоже ненавижу жареных куриц, — говорит Соломон.
— Прекрати, Соломон. Сестра с тетей все утро провели на кухне, готовили…
— Вот поэтому все так скучно, — говорит Соломон. — Еду приготовила Грейс. А Грейс за что ни возьмется, все выходит скучно. Только и знает, что читать свои дурацкие книжки.
Грейс сидит с невозмутимым видом.
Соломон начинает злиться:
— Почему ты все время в зимнем саду, где читает мама?
По-взрослому вздохнув, Грейс спрашивает:
— Соломон, ты опять хочешь в подвал? Он тебя всегда ждет.
— Грейс! — одергивает Малколм.
Грейс чинно улыбается. Соломон не отвечает, он снова впал в рассеянность. Озирается, словно что-то чует.
— Зачем ты это делаешь? — Грейс смотрит на Соломона. — Вертишься, рожи корчишь? Это ведь жуть просто.
Птиц здесь, может, и нет, но скрытое постепенно становится явным. Отец так же проклят, как прокляты его дети. А может, и Молли. Грейс смотрит на отца, улыбается и встает:
— Я закончила, Papi. Наелась. Можно я пойду к себе?
Во вздохе отца боль.
— Конечно.
Соломон отодвигается от стола.
— Если Грейс можно уйти, то и мне можно! Я все равно только мороженое хотел, мама всегда разрешает мне мороженое, не то что тетя Молли…
— Прекрати! Ради бога.
Лицо Соломона искажается — отец повысил на него голос. Внезапно мальчик шумно всхлипывает и выбегает из столовой. Топочет вверх по лестнице.
Малколм умоляюще смотрит в потолок, словно ищет утешения у Господа.
Молли хладнокровно достает вейп. Затягивается с хорошо отрепетированным равнодушием и эффектно выдувает пар в потолок. Напряжение мое слишком велико, чтобы скрыть его, я отодвигаю стул и пытаюсь успокоиться, собирая тарелки. Молли и Малколм не помогают. Мне все равно.
Я тщательно прибираю в столовой, будто заменяю Тришу, затем иду в холл, одеваюсь и решительно выхожу на улицу — возможно, прогулка до Зон Дорлама меня немного успокоит. Вот и водопад с пенными брызгами, у которого нашли тело Натали. Забираюсь на шаткую горку из камней, сложенную на огромных валунах, чтобы поймать сигнал посильнее, и отправляю Прие сообщение:
