Я запоем дочитываю письмо Бена, жадно ища еще какие-нибудь зацепки. Он зовет меня не откладывая встретиться в Лондоне, или он сам приедет в Корнуолл.

В конце неожиданная приписка.

Прежде чем закончить письмо, скажу про это китайское зеркало еще кое-что. Чарли упоминал, что исторически у китайцев сложилось странное и довольно зловещее отношение к зеркалам как к предметам мрачных суеверий. Например, в Китае — так же, как в викторианской Англии, — если в доме был покойник, то все зеркала следовало завесить, поскольку люди верили, что если зеркало “увидит” умершего или гроб, то обязательно умрет еще кто-нибудь.

Существует еще более старое и жуткое китайское поверье — или, если угодно, мифическое представление, — которое касается конкретно личных зеркал, ручных зеркал вроде твоего. Эта легенда утверждает, что когда ты смотришься в ручное зеркальце, то видишь не себя, ты видишь демоническую сущность, которая лишь притворяется тобой, а на самом деле замыслила твою смерть.

Потрясающе, да? Если как следует подумать, то в некотором смысле так и есть. Потому что когда смотришься в зеркало, то и правда видишь умирание, видишь собственное стареющее лицо, а в конце — смерть.

Брр! Наверное, пора садиться на диету.

Надеюсь, я все же не перепугал тебя до полусмерти.

Спасибо за великолепное развлечение, оно осветило серые лондонские дни! Давай как-нибудь выпьем негрони.

Целую,

Бен

Убрав телефон, я спускаюсь к гавани, иду мимо кафе-мороженого “Русалка из Зеннора”[84], мимо заведения “Ром и крабы Портминстера”, потом останавливаюсь и бездумно смотрю на океан. С той стороны бурного залива мне подмигивает маяк.

Как будто удивился встрече.

И хочет о чем-то предупредить.

Балду Балду Балду.

Все, чего мне хочется, — это вернуться. Ничего не могу поделать. Если в Балду я тонула, то теперь уже на самом дне, превратилась в морскую деву. В безумном священном Балду. Где поток несется по долине Батшебы к Склону первоцветов. К месту непорочности. Непорочной красоты. Непорочной загадки и волшебства: невинность и смерть, призраки и луна, труп прелестной женщины на берегу — женщины, владевшей китайским зеркальцем, обиталищем призраков, которое вместо отражения показало ей демона, замыслившего ее смерть.

Вокруг темнота, насыщенная темнота, все такое благородное, превосходное, аристократичное. Не то что в пригороде. Намного величественнее, чем скучная реальность. Здесь я сейчас и нахожусь, в своей квартире, а на балконе чайки клюют чипсы. Эль Хмуррито нахально растянулся поперек моего ноутбука, будто накурившийся опия толстый султан. Отто как был серым при нашем последнем свидании, так и остался. Скудная на чувства бестолочь, передние лапы-клешни крепко обхватили толстую ветку. И он совершенно неподвижен. Если не считать выпученного левого глаза, который крутится, как камера видеонаблюдения, направленная на меня, тяжело осевшую на диване.

Я смотрю на своего толстого, глупого, любимого кота, на свою эксцентричную, такую милую ящерицу, на большое окно, за которым послештормовая зыбь прокатывается через залив по направлению к Сент-Мавесу.

Подступает тьма.

— Хмур. Помоги мне. Я застряла. Этот великолепный лабиринт никуда не ведет. А я обычно хорошо ориентируюсь в лабиринтах.

Эль Хмуррито разлепляет глаза-щелочки. Потом снова зажмуривается и раскидывается еще шире. Словно демонстрирует свое более высокое социальное положение.

Я поворачиваюсь к клетке:

— Прошу тебя, Отто, дай мне какую-нибудь подсказку, любую. Я скормлю тебе еще одного мучного червя. Только подумай — сплошной кальций!

Правый выпученный глаз Отто присоединяется к наблюдению, он вращается словно под действием какой-то продвинутой гироскопической технологии. Но кожа все равно демонстрирует серое безразличие, которое полностью соответствует нейтрально серым водам реки Фал. В голове у меня не осталось ни единой идеи.

— Ну же, Каренза, думай! — кричу я в тишине.

Я разговариваю сама с собой. Опять. Последние годы я жила в одиночестве и привыкла разговаривать сама с собой, хотя сейчас я, может быть, болтаю с призраком Натали Тьяк, которая, если верить Малколму Тьяку, живет во мне.

— Почему Натали была одержима этим зеркалом? — спрашиваю я комнату. — Зачем Соломон бросил ботиночек в воду? Почему Грейс чувствует себя чужой в собственной семье? Неужели подозревает, что она не из Тьяков?

Комната предсказуемо помалкивает в ответ на мои абсурдные, путаные вопросы. А музыка не поможет сосредоточиться? Я включаю стереосистему, выбираю Спиро[85] — Yellow Noise, Burning Bridge, Rose Engine. Повторяющийся, но мелодичный автоматизм, смесь фолка и математики. Он приведет мой беспокойный мозг в порядок.

Может, позвонить кому-нибудь? Дайне или Хардуикам, а может, брату Лоику в Камбоджу или где он там еще. Или даже — папе? Папа хоть и затерялся в Странном Мире Теорий Заговора, но может иногда предложить неожиданную и свежую точку зрения, пусть и выходящую за пределы нормы, зато поразительно эффективную в смысле результатов.

А ты не думала, что тут замешано ЦРУ? Вспомни кабели, протянутые по дну Атлантического океана. Куда они ведут на самом деле?

Нет. Наверное, на этот раз я папе звонить не буду.

Внутри нарастает тревога — я не справлюсь. Будет ужасно больно, я подведу этих детей. Но провал ударит и по моему профессиональному самолюбию. Я судебный психолог, это моя роль в жизни, единственное дело, которое мне дается на этой земле хорошо. Я должна спасти этих детей, пусть я и не спасла свое собственное дитя. Разгадать головоломку и спасти эту потерпевшую кораблекрушение семью. Если я в этом мире способна хоть на что-то, то я сделаю именно это. А что, если у меня не получится? Ночь все ближе.

И в самом деле, уже поздно. По Западному Корнуоллу крадется зимний вечер. Темнота наползает от Нанкидно до Нанджизала, от Шоппы до самого Зеннора, тьма окутывает Карбис-бэй и Кроус-эн-Ру[86], и я чувствую, как Тьяки соскальзывают в яму все глубже, туда, где хаос.

— Нет!

Громко получилось. Эль Хмуррито медленно открывает глаз и наблюдает за мной. А теперь и телефон звонит.

Бабушка Спарго!

Я хватаю трубку, убавляю музыку. Бетти часто звонит в странные моменты, но я всегда рада посплетничать с ней.

А сплетни у нее, как всегда, наготове. Целая россыпь эксцентричных слухов — у Бетти других не бывает. Она рассказывает, как наткнулась на кого-то, кто знает кого-то, кто рассказал ей за сконами с джемом, что бармен-корнуоллец из “Виктори”, похоже, встречается с Ромилли Келхелланд. Я ставлю отметку в уме — надеюсь, это правда, — Ромилли завела отношения со здравомыслящим парнем из местных. Если это тот бармен, про которого я думаю, то она еще и сделала хороший выбор. Он парень красивый и с юмором.

Дальше Бетти плавно и незаметно переходит к моему коту Эль Хмуррито. Говорит, что совсем недавно встретила знакомую, которая “знала его еще котенком, у них были неплохие отношения”, отчего я смеюсь, и мы смеемся вместе.

— Во всяком случае, — прибавляет Бетти, — она объяснила, откуда у Хмуррито все эти странности. Оказывается, его маму-кошку жестоко покусала мелкая собачонка. Лишила глаза. Хотя Эль Хмуррито никогда не видел этого сам, это произошло еще до его рождения. Ну как, как такое могло получиться? Милая, ты же врач, специалист!

У меня нет ответа. Бедный кот. В начале жизненного пути ему пришлось несладко. Совсем как Натали Тьяк. В каком-то смысле она как бездомная кошка, которую спас Малколм Тьяк.

Наконец бабушка переходит к Кайлу, что неудивительно, поскольку когда мы с ней виделись в последний раз, я предположила, что он мне изменял. Теперь я заверяю Бетти, что ошибалась.