— Вот как, понятно.

Прия снова мягко улыбается.

— Точное объяснение, что такое дом с привидениями, да? К тому же видишь психогеографию в действии. В Лондоне есть такое место — Джин-лейн. Знаменитая картина Хогарта[59].

— Я отлично знаю эту гравюру. Ту, где матери, упившись, падают замертво?

— Именно! Это было очень оживленное место в центре Лондона, между Сохо и Ковент-Гарденом. — Прия молитвенно складывает ладони с тщательным маникюром и подается вперед. — Из-за этой гравюры переулок приобрел дурную славу, и даже сейчас окрестности Джин-лейн считаются местом, где обитают одни забулдыги. Недвижимость там может стоить значительно дешевле, чем всего в двух улицах от него, и рационального объяснения этому нет.

— Значит, в доме ребенка Б, где проживает семья Т, может быть историческая аура того же рода? Которая осталась от чего-то, затерянного в прошлом?

Прия пожимает плечами:

— Вполне возможно.

Я улыбаюсь:

— Спасибо, Прия, ты правда очень помогла.

— Тебе спасибо. Я серьезно. Это все очень интересно.

Приносят счет. Я хочу заплатить, но Прия настаивает на том, чтобы поделить счет пополам. Наверное, она знает, что я не самая богатая женщина в Фалмуте. Мы расплачиваемся, официант отодвигает нам стулья, и мы идем к выходу.

Надевая стеганую куртку, Прия нерешительно говорит:

— Да, Каренза, я хотела спросить еще кое о чем.

— Конечно.

Она, кажется, испытывает неловкость.

— Ты же будешь осторожна, да?

— Что?

— Ну…

Прия замолкает, мы выходим в восхитительный прохладный день. Набережная Фалмута так и манит. Холодная, людная, соленая, синяя. Море серое, ветер близкой зимы гонит волны. Последние бледные клочья ноября.

— Что ты имеешь в виду под “осторожна”?

— У одержимости свой характер, и одна теория объясняет, как развивается такое состояние.

— Так. И что это за теория?

— Сейчас считается, что одержимость призраками — это не только симптом горевания, а чувства вины или гнева, глубоко похороненные, спрятанные в семье. В семейной истории. Если ты раскопаешь что-нибудь очень плохое, хуже, чем то, что тебе уже известно, твое открытие может спровоцировать тяжелую реакцию.

— Вот как?

— Да. — Лицо у Прии мрачное. — Одержимость призраками иногда приводит к безумию, насилию, смерти. Я разбиралась в одном дорсетском случае. Богатая семья, вроде той, с которой ты работаешь, большая уединенная усадьба. Все кончилось как минимум двумя страшными самоубийствами, но возможно, что было и третье, через несколько лет. Чудовищная история.

С полминуты мы молчим, потом она продолжает:

— Я не шучу. Люди, всерьез одержимые призраками, — а у тебя, похоже, именно такой случай — всегда говорят, как им хочется, чтобы это прекратилось, что они злейшему врагу такого не пожелают. Будь осторожна, прошу тебя. Если ты имеешь дело с человеком, одержимым призраками, не говори ему, что у него бред, не спорь, подыгрывай. И ни в коем случае не вовлекайся эмоционально, не ковыряйся в потаенных страхах этого человека, не выкапывай кости.

— Договорились. — Я улыбаюсь. — Да полно тебе, Прия, все со мной будет нормально! Мне случалось иметь дело с психопатами, которые людей шинковали, как капусту. Уж наверное, сумею справиться с мрачной усадьбой и парой не вполне душевно здоровых детей.

Прия издает нечто вроде смешка.

— Справишься, конечно. Ты же знаменитая Каренза Брей! Ты десять лет работала в эксетерской тюрьме![60] Нам надо снова встретиться, и поскорее, хорошо?

Я машу рукой, словно говоря: “Спасибо, но помощь не понадобится!” Поворачиваюсь. Ветер стал резче. Выйдя на набережную, поплотнее наматываю шарф и смотрю на храброе рыболовецкое суденышко, которое, сигналя, идет по Кэррик-роудс. Похоже, собирается провести долгую холодную ночь в море.

Ветер крепчает. В небе пронзительно жалуются чайки. Будто силятся прогнать зиму своими стенаниями.

— Спасибо, Каренза, все было супер! Как всегда!

Моя самая, наверное, любимая и самая сложная клиентка, Дилит Гилкрист — богатая, средний класс, семья владеет яхтой, равнодушный муж, — стоит в дверях, прощается. Я улыбаюсь. Она надевает дорогое и модное зимнее пальто.

— Это моя работа, Дилит. И я рада помочь. Прочитайте, пожалуйста, книгу, которую я советовала.

Дилит вежливо кивает, и я понимаю, что книгу она читать не будет. Закажет по интернету, пробежит глазами полглавы и, скучливо вздохнув, отложит и возьмется за просекко. Но что я могу поделать — только рекомендовать и подталкивать. К этому в основном и сводится моя работа — час беседы и обнадеживающих рекомендаций раз в неделю. Очень немногие мои клиенты — а может, и не клиенты — подобны Тьякам. Покоряют, увлекают, захватывают целиком.

Я снова улыбаюсь, когда Дилит уже возле двери.

— Удачная сессия, мы далеко продвинулись. Увидимся через неделю?

Клиентка уходит, и я возвращаюсь в гостиную. По дороге замечаю Эль Хмуррито. Кот все утро пребывал в свойственном ему возвышенном настроении, словно с головой ушел в подкаст о квантовой физике, который мне не понять. Но теперь вдруг закатывает сцену: шипит, шерсть дыбом, стоит у окна, смотрит на улицу, иногда трогает лапой стекло, иногда испуганно мяукает.

Там, наверное, собачка. Когда Эль Хмуррито видит какую-нибудь мелкую собачонку, у него буквально крышу сносит. Не при виде больших собак, это было бы объяснимо, не при виде собак среднего размера, что было бы, наверное, понятно, а именно мелких брехливых собачонок. Совершенно непонятно, ведь они по сравнению с ним ничто — он крупный, толстый, внушительный кот, Эль Хмуррито, и все же он психует из-за миниатюрных собак, вот как теперь. Я подхожу к окну, выглядываю — так и есть, на площади дама средних лет выгуливает комнатную собачонку в клетчатом пальтишке. И когда это люди начали одевать собак в человеческую одежду?

Я подхватываю Эль Хмуррито на руки, прижимаю к груди, напеваю кошачью колыбельную.

— Ну же, Хмур. Это просто собачка, тебе такой мелочи даже на обед не хватит — так, легкая закуска.

Уткнувшись в кошачью шерсть носом, я стискиваю Хмуррито в объятиях, прижимаю к самому сердцу. Обычно его это успокаивает. Кот сопротивляется, и тут я замечаю, что его поведение заставило Отто окраситься в желтый цвет, словно он сигналит, что по квартире распространяется безумие. Наконец Хмуррито успокаивается. Он больше не пытается вывернуться, а громко урчит — точно холодильник, который вот-вот взлетит.

— Ну все, — говорю я, целуя его еще раз и опуская на пол. — Ты в силах противостоять дальнейшим угрозам, да?

Распрямившись, я бросаю взгляд в окно — убедиться, что противная собака исчезла. И замечаю кое-что интересное. Ноэля Осуэлла. Он открывает дверь “Устричной”, с ним его жена. Владелец встречает его как самого долгожданного гостя. Меня так ни разу не встречали.

Наверное, это неудивительно, Ноэль человек состоятельный, а поесть он явно любит. Вот только я не знала, что он облюбовал мой любимый рыбный ресторан, в котором я бываю крайне редко — не могу себе позволить. А он может.

Я оглядываюсь на Отто. Желтый цвет уже сменился обычным спокойно-серым. Все снова хорошо?

Может быть. Если не считать зловещего предостережения Прии Хардуик. Ты же будешь осторожна?

Сидя за столом у большого окна, обращенного к морю, и стараясь на отвлекаться на сценические зимние волны, которые перекатываются в Кэррик-Роудс, я размышляю о доме Б и семье Т. В эту минуту все мои мысли устремляются к Балду, а конкретно — к Молли, я думаю о странной характеристике, которую она дала невестке. Плодовитая.

Если Молли и правда подозревала, что Грейс не дочь Малколма, то это должно было усиливать ее неприязнь. Натали, красивая, молодая, явилась из ниоткуда и, по сути, украла фамильный дом, который должен перейти к ее детям, один из которых даже не Тьяк. Это дает Молли мотив, причину питать злобу к Натали, а также может объяснять отвращение к самому дому, даже если она желает владеть им. А еще — причину хотеть, чтобы меня выдворили оттуда, да она этого и хочет.