На этот раз у меня даже фонарика при себе нет.

От страха меня начинает потряхивать. Пытаюсь успокоиться. Я всего в двадцати минутах от дома. Вряд ли дальше. Но где он, Балду-хаус? В кромешной тьме запросто можно уйти не в том направлении. Но так ли это опасно? В конце концов я наткнусь на какую-нибудь сельскую усадьбу или дорогу даже в такой налившейся черноте — это все же не джунгли Амазонки.

Да нет, джунгли как есть. Мне все настойчивее кажется, что именно это и произошло с Натали. Была темная ночь. Натали расстроил дурной сон или какие-то воспоминания. О приюте в Пензансе. Вышла развеяться и заблудилась. Запаниковала, упала со скалы в Зон Дорлам — и умерла.

Нет. Не может такого быть. Натали Тьяк наверняка ориентировалась на этой тропе как никто. Даже в полной темноте. К тому же она явно пришла с другой стороны. По пенбертской дороге подъехала к Зо ну как можно ближе, а потом шла пешком? Может, ее гибель и правда трагический несчастный случай?

Ох, слава богу! В призрачном свете звезд я различаю знакомые очертания. Пирамидка-тур[66]. Я ее видела, когда удалялась от парка. Вот она, дорога к Балду-хаусу.

Холод ужасный, ночь ясная, зимний ветер пробирает до костей. Мне страстно хочется оказаться под защитой стен. Я торопливо, почти бегом, направляюсь вниз по тропинке. Да, да. Конечно, это она.

— Стойте!

Голос. Очень громкий мужской голос. Незнакомый. Вот теперь страх подступает вплотную — первобытный страх женщины, которая почти в полной темноте натыкается на мужчину.

Я пускаюсь бежать.

— Стойте!

Не буду я останавливаться. С чего вдруг? Остановиться, чтобы меня изнасиловали? Мне надо в Балду. Я уверена, что направляюсь в Балду. Как только добегу до Балду, тут же захлопну за собой дверь, поверну ключ и окажусь в безопасности. Какой-то мужик шляется по этим идиотским пустошам, в темноте, натыкается на женщину. Понятно, что ничего хорошего от него ждать не приходится, я таких повидала достаточно и знаю, на что они способны.

— Да стойте же! Подождите!

Я не обращаю внимания на выкрики. Улавливаю вспышку: фонарик. Бегу еще быстрее, но спотыкаюсь о колючую ветку ежевики. Ветка вцепляется в штанину, щиколотка выворачивается, и я вскрикиваю — сейчас преследователь схватит меня.

Нет, ничего у мерзавца не получится. Я вырываюсь и несусь дальше, скольжу по булыжникам, подгоняю себя, ощущая, что монстр совсем близко. Но он все-таки хватает меня, как завзятый регбист хватает мяч.

— Поймал-поймал-поймал!

Пытаюсь вырваться, но он прижал меня к земле. Крупный, сильный, свирепый. Вот оно и случилось. Самому страшному моему кошмару суждено сбыться в темноте и холоде, среди камней древнего Пенуита.

— Чокнутая. Посмотрите вперед. Видите? Уймитесь же.

Куда посмотреть? Я приподнимаю голову и смотрю перед собой. И при виде открывшейся картины в мозгах у меня резко проясняется. Я меньше чем в футе от зияющего черного провала, отвесно уходящего вглубь земли.

Старая шахта. В которую я чуть не свалилась. Камешки под моими руками медленно осыпаются — еще ничего не кончено, я и сейчас могу грохнуться в эту жуткую яму. Я медленно съезжаю к пропасти.

В голове гулом пробиваются слова.

Черный рудник.

“Бал ду”.

— Богоматерь твою растак.

Я все еще сползаю вниз. По скользкой обледеневшей траве, по осыпающимся кирпичам древней кладки, сила тяжести увлекает меня с края шахты в чудовищный зев.

Вопль.

— Замрите, не двигайтесь! Вашу мать, вы же съезжаете!

Дело плохо, мне не спастись. Всматриваюсь в яму, охваченная слепым, беспримесным страхом. Какая там глубина? В старой отработанной оловянной шахте? Да уж достаточно, чтобы разбиться насмерть. Достаточно, чтобы я расшиблась в лепешку. Альпинистские навыки в этой зияющей дыре в десять футов шириной мне не помогут, к тому же на ледяных камнях и мокрой траве у меня нет ни малейшего шанса. Я упаду.

— Помогите!

— Пытаюсь!

— Прошу!

— Замрите! Попробую вас вытащить.

Я замираю и жду. Жду, зажмурив глаза в молитвенном ужасе. Вот так я и умру, глупая женщина, которая в глупой панике во время глупой вылазки бессмысленно металась по участку со старыми оловянными рудниками. Соскользну вниз и полечу в пропасть, меня будет бросать из стороны в сторону, я расшибусь об одну каменную стену, потом о другую… Я уже поддаюсь отчаянию, но тут вдруг чувствую сильные руки — они тянут меня назад, тащат прочь от ужаса зияющей дыры. Слабоумие мое слегка отступает, я начинаю осознавать происходящее. И наконец чувствую под собой твердую почву.

Спасена.Приподнимаю голову. Мужчина отодвигается от меня. Я отползаю подальше от шахты.

Медленно, медленно.

Меня слепит фонарик.

Мужчина отводит луч в сторону, я переворачиваюсь на спину и приваливаюсь к большому замшелому камню.

Втягиваю в себя холодный ночной воздух.

Жива.

Мужчина сидит рядом. Фонарик он положил на землю так, чтобы свет падал на нас обоих, но не бил в глаза.

К горлу подступает тошнота. Последствие страха. Я сплевываю — не слишком-то женственно.

Мужчина говорит уже гораздо мягче:

— Да вы вряд ли расшиблись бы.

Слова звучат чуть невнятно. Судя по голосу, молодой и не вполне трезвый. Я снова сплевываю — во рту песок. Какое унижение — меня спас деревенский пьянчужка. Хотя это все же лучше, чем умереть. Наконец я говорю:

— Какого хрена здесь открытый шахтовый ствол?

Мужчина тихо смеется, теперь я могу разглядеть его. Он похож на Малколма, только моложе, более худой, черты лица мягче и волосы светлее. Так, значит, это и есть брат? Тот самый enfant terrible?

— Добро пожаловать в Корнуолл. Здесь тысячи рудников, особенно в Пенуите. Разработки ведутся с начала новой эры…

— Я родилась в Корнуолле. Про шахты знаю. Но они же законсервированы.

Мужчина качает головой:

— Не все. Сотни так и стоят открытые.

— Так близко к жилью?

— Вы, наверное, Каренза Брей? А я все гадал. Корнуолльский акцент чувствуется.

— А вы, наверное, Майлз. Брат.

Подавшись друг к другу, мы пожимаем руки — самое странное в истории Корнуолла знакомство.

— Спасибо. Вы спасли мне жизнь.

— Не за что. Но, как я и сказал, вы бы вряд ли расшиблись, поскольку шахта затоплена. Они тут все затоплены, так что вы просто упали бы в воду. Как камень. Бульк.

Я обдумываю его слова, все еще судорожно глотая холодный ночной воздух.

— Но вода же ледяная, и выбраться из нее невозможно. Сколько времени понадобится спасателям, чтобы добраться сюда, и как бы они тащили меня из шахты?

Майлз Тьяк дружелюбно пожимает плечами, сладко дыхнув на меня элем.

— Верно мыслите. Вы бы все равно оказались в жопе. И в итоге все равно погибли бы. Так что я все же герой!

— Почему она не закрыта? Шахты, которые близко к жилью, засыпают, они же опасны.

— А-а-а. Эту шахту обнаружили только в прошлом году, после ноябрьских дождей. Небольшой оползень. Тут везде стволы. В четырнадцатом веке их не шибко старательно наносили на карты, никто не рисовал схемы штолен. К тому же, — он поводит лучом фонарика, чтобы мне было видно, — здесь везде знаки. Поставили, пока шахту не законсервировали как положено.

Он прав, теперь я их увидела — в ярком свете фонарика предупреждающие знаки.

ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН

ОПАСНО!

ОТКРЫТЫЙ ШАХТОВЫЙ СТВОЛ

НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ

Я просто не заметила их в темноте.

— А еще вы очень эффектно навернулись через колючую проволоку, которую натянули как раз для того, чтобы вы туда не полезли.

Ну разумеется. Я вспоминаю ежевичный куст, поймавший меня. Оглядываюсь. Майлз прав. Нет тут никаких ползучих ежевичников. Зато есть колючая проволока, низко натянутая в несколько рядов поперек тропы. Достаточно, чтобы предупредить разумного человека, остановить собачника, не пустить заблудившуюся овцу. Я же зацепилась за низко натянутую проволоку и все равно рванулась дальше. Мне стыдно от собственной глупости.