Это идет вразрез со всем, что нам известно: Дарвин, эволюция; однако результаты эксперимента подтверждены. У мышиного потомства не было причин демонстрировать страх, они не пережили его лично, однако они боялись и всеми силами стремились избежать запаха. Воспоминания о страхе и боли могут передаваться по наследству, особенно при наличии триггера. Точно так же моего кота Эль Хмуррито пугают маленькие собаки, хотя они никогда не нападали на него. Он унаследовал травматичное воспоминание о нападении от своего предка.

Исходное травматическое событие в нашем случае — гибель Элизы Тьяк и ее близнецов в воде. Эта наследственная травма передавалась эпигенетически, поэтому она воздействует только на членов семьи: Майлза, Молли, Малколма, их отца, а вот на их кошмарную мать Давину — нет, она не Тьяк. На Соломона — да, а на Грейс — кто знает? Но воздействию явно не подвержены Сэм или Триша. А я? А я — да, потому что я, как выясняется, тоже из Тьяков.

Я останавливаюсь.

Я нашла объяснение. Но что является триггером, что пробуждает страхи в одних случаях и не пробуждает в других?

В самом конце я приписываю:

Каким вишневым цветом пахнет в Балду?

Второй день Рождества в Балду носит явно неформальный характер. Потому, наверное, что почти всем в этом доме ночью в том или ином виде являлись призраки, и никто не хочет разговаривать.

Исключение — Малколм. Когда я захожу на кухню, он коротко рассказывает, что нам предстоит нынче.

— Доброе утро. Днем, наверное, прогуляемся все вместе. А сейчас давайте доедим, что осталось в холодильнике, и выпьем кофе…

Его предложение вполне меня устраивает. Прихватив тарелку с мясными деликатесами и кружку кофе, я выбираю уголок поукромнее. С час или два работаю с компьютером и телефоном в зимнем саду, наконец с удовлетворением понимаю, что рабочая теория сформулирована. Не хватает лишь ключевого элемента.

— Можно войти? — В дверях стоит Грейс Тьяк, одетая в джинсы и белое худи. Ясноглазая, невинная — и приветливая. — С послерождеством, Каренза.

— С послерождеством, Грейс.

Я полулежу в шезлонге, в котором обычно читает Грейс. Чувствую укол вины, но Грейс, кажется, все равно. Она плюхается в старое кресло, стоящее рядом со стопкой книг, и бледное зимнее солнце сияет на ее темных волосах.

— Затепель, — произносит Грейс.

— Что? — Я удивленно смотрю на нее.

— Это слово описывает такую погоду, когда в конце зимы греет солнце. Оно мне очень нравится!

— Да. — Я улыбаюсь. — Хорошее слово.

Нас окружает кокон тишины. После молчания Грейс спрашивает:

— Каренза, мы все умрем?

Я смотрю на нее. Трудно понять, дурачится она или всерьез, я выбираю нечто среднее.

— Прямо сейчас — вряд ли.

— Ну и хорошо. — Она задумывается. — А что ты делаешь?

Вопросительно склонив голову, она смотрит на мои ноутбук и блокнот. Ну и задачка. Как ей ответить? Я решаю, что могу все же сказать правду. У нас с Грейс, кажется, установился странный, но дорогой мне союз. Девочка нравится мне все больше. Пора укрепить эту связь.

— Грейс, тебе известно, что в этом доме водятся привидения?

Грейс издает вопль:

— О боже мой, в Балду водятся привидения?!

— Ну…

— Знаю, конечно! — Она ехидно улыбается. — Я ведь живу здесь. Я видела, как дядя Майлз плачет от страха, как маленький.

Ободряюще кивнув, я продолжаю:

— Ну что же, по-моему, я поняла, почему здесь привидения и откуда они берутся. И почему они являются не всем.

Грейс, книжная девочка, которая задается вопросом, не умрем ли мы все вскорости, ждет продолжения.

Я набираюсь решимости и приступаю:

— Во-первых, да будет тебе известно, что у меня есть большой толстый кот. Тебе обязательно надо с ним познакомиться.

Грейс широко улыбается.

— Он тебе понравится. Кот своеобразный, он прожорливый, иногда сноб, но добрый. И дело в том, что… он со странностями, как все мы.

— Он мне уже нравится!

Я тоже улыбаюсь. Всего я рассказать не могу, но основную часть истории выложу.

— Один из его закидонов — страх перед маленькими собачками, хотя он никогда дела не имел с собаками. Странно, да?

— Да, странно.

— Но недавно я выяснила, что мать моего Хмуррито потрепала мелкая собачонка — давно, еще до его рождения, и он как бы унаследовал воспоминание об этом.

Грейс хмурится:

— Оно передалось по наследству? Как так?

— Это называется унаследованная травма, она передается эпигенетически. Грубо говоря, память об ужасных событиях наследуется из поколения в поколение.

Грейс кивает, и я пускаюсь в объяснения. За пять минут излагаю и теорию унаследованной травмы целиком, и подтверждающие эту теорию доказательства, а также даю понять, почему я считаю, что эта теория применима к случаю Тьяков.

Я ожидаю, что Грейс… что? Будет потрясена? Станет недоумевать? Не поверит мне? Но Грейс невозмутима. Смотрит на меня, уткнув подбородок в ладонь.

— То есть страхи нашей прапрабабушки как бы перешли к нам в кровь? Ужасно странно. Здорово, но странно.

Я не могу сдержать смех. Солнце, кажется, светит в зимнем саду тихого Балду еще ярче. Затепель.

— Но это все только у мышей? — спрашивает Грейс.

— Нет, не только у мышей. Потомки тех, кто пережил Холокост, войну, тех, кто умирал от голода в концлагерях, семьи, в которых совершалось какое-нибудь ужасное насилие, — все они тоже демонстрируют признаки унаследованной травмы. Теория эта вызывает нешуточные споры. Кто-то считает ее недоказанной или вообще глупой, а кто-то думает, что такое более чем возможно. Было время, когда мы так же пренебрежительно отзывались о посттравматическом расстройстве, но сейчас уже никто не сомневается, что оно существует.

Грейс садится поглубже в кресло.

— Вы говорите про колодец в подвале, да?

Сообразительная девочка.

— А ты знаешь его историю?

— Ага. Слышала, как Майлз и Молли про него говорили. Самоубийство Элизы Тьяк, двое ее близнецов. Солли тоже про них знает. Значит… по вашей теории выходит, что Элиза Тьяк — начало всех ужасов?

Я не знаю, что и думать. Понятия не имела, что Грейс известна история Элизы Тьяк. И все же так и есть.

— Ну… да. Вроде того, — соглашаюсь я.

Грейс морщит лоб:

— Каренза, а… почему это не происходит все время? Почему то бывает, то нет? Почему иногда все плохо, а иногда нормально?

Я пожимаю плечами:

— Вот этот момент я и не могу понять. Должен быть какой-то триггер, связанный, может быть, с временем и местом. Но что это за триггер, что за ацетофенон, запах цветущей вишни? Что провоцирует видения?

Грейс смотрит сквозь меня, в сад за окном.

— У меня есть идея.

Идей у этой девочки не по годам много.

— Что за идея?

— А это не может быть вода? — тихо произносит Грейс. — Сильные дожди? Особенно осенью и зимой? Дядя Майлз говорит, что страшнее всего, когда дождь и темно. Рождество и зиму он просто ненавидит.

Это предположение заполняет логический пробел в моей теории, отчего я физически ощущаю удовольствие. Ну разумеется! Первоначальный ужас, источник семейной травмы, случился во время сильных дождей — потоки, “полноводные от зимних дождей”, унесли труп Элизы Тьяк и, видимо, ее малышей. Прошлая осень тоже была ужасно дождливой, даже произошел оползень, открывший провал шахты за парком. А шахту затопило. Да и в этом году дожди почти не прекращаются, потому и слышно, как шумит поток на дне колодца. Ничего необычного в этом нет. И Майлз упомянул, что когда они в первый раз открыли шахту колодца, шли “сильные дожди”.

Грейс вторгается в мои размышления:

— А в этом году особенно дождливо. И в прошлом году тоже все время лили дожди.

— Помнишь, когда в последний раз было так же плохо? Я имею в виду — до прошлого года?

Грейс задумчиво морщит лоб.

— Не очень помню, но вроде четыре года или пять лет назад у мамы была депрессия. Она потом го-ворила, что, наверное, это погода на нее так подействовала. Но я была совсем маленькой, мне было лет пять.