— Вообще-то они могли есть пирожные, мы этого не запрещали, — говорит Молли. — Я лично считаю, что мы были невероятно щедры.

Майлз хохочет.

— Уймись со своими пирожными, белоручка несчастная. Вернемся на скалы!

— Моя прабабушка работала на рудниках, — говорю я, — поденщицей. Ей было девять. Ее отправляли ломать камень в любую погоду. Босиком.

В комнате воцаряется тишина.

— Под конец она оглохла из-за грохота толчейных мельниц, которые дробили руду. Но я благодарна, что вы дали работу нашей семье. Нам были нужны деньги.

Майлз и Молли вдруг хохочут. Сэм нервно хихикает. Малколм с интересом смотрит на меня. Наконец Майлз встает и направляется к двери. Сочувственно улыбается мне:

— Чисто сработано! И я очень рад с вами познакомиться. На сестру не обращайте внимания. Она один в один как моя мать. Извините.

С этими словами он выходит, нетвердой походкой направляется в сторону кухни, а через несколько секунд следом за ним, едва уронив “до свидания”, удаляется и Молли. Говорит, что будет ночевать у себя дома, в Сент-Айвзе. В тишине слышно, как уносится ее машина. Сэм, улучив момент, отбывает, упомянув об отсутствующей жене. Посиделки кончаются так же быстро, как начались, и мы с Малколмом остаемся одни.

— Ну… — тяжело говорит он, — что ж, неплохо.

Я смеюсь.

Малколм слабо улыбается:

— Прошу прощения за брата с сестрой. Мы не всегда так плохо себя ведем. Хотя вы отлично управились.

— Не волнуйтесь, я имела дело с десятками семей, и все они так или иначе нездоровы.

В очередной улыбке сквозит благодарность. Он теперь относится ко мне лучше? Надо кое о чем спросить.

— А что с Майлзом? И пабом? “Сарацин”, да?

Малколм зевает, пытаясь скрыть это рукой.

— Он спит с одной девицей оттуда. Официанткой. Ей едва девятнадцать. — Еще один зевок, не такой откровенный. — Он обожает девчонок.

— А почему она не может здесь остаться?

Малколм пожимает плечами:

— Официантка? Просто не хочет. Провести ночь в Балду… — Он смотрит на часы: — Дети скоро вернутся.

С этими словами встает и начинает убирать бутылки и бокалы. Я помогаю ему, размышляя о том, что, в отличие от девицы из “Сарацина”, я не могу отказаться от ночевки в Балду. Поздно уже отказываться.

Дети, как и было обещано, возвращаются — их доставляет Триша, которая снова нервно топчется в дверях, — но со взрослыми долго не задерживаются. Кипучая обычно энергия Соломона увяла. Он пытается с энтузиазмом рассказать нам о празднике и о каком-то дяденьке, который умеет делать большущих динозавров из фиолетовых шариков и из оранжевых тоже, но в процессе едва не засыпает, и Малколм ведет сына в его комнату, чтобы уложить спать.

Грейс остается на кухне чуть дольше, сидит со стаканом яблочного сока. Я развлекаю ее, как умею.

— Ну как там, на празднике? Весело было?

Грейс, одетая в черное платье, кажется старше своих лет и выглядит весьма элегантно: черное идет к ее черным волосам, подчеркивает прохладные серо-голубые глаза. В ней угадывается и мать, и та молодая женщина, которой Грейс станет.

— Им просто пришлось меня пригласить, вот и пригласили, — говорит она.

— Да ну, неправда.

Грейс улыбается уголком губ:

— Правда-правда. Соломона все любят. А меня — никто.

— Грейс…

— Все нормально.

Грейс берет стакан и идет к двери, сухо целует вернувшегося отца в щеку, говорит:

— Спокойной ночи, Papi. Не забудь починить окно.

Малколм ласково гладит ее по щеке.

— Не забуду, солнце.

Грейс выходит. Шаги удаляются — она пересекает холл, поднимается по лестнице. Малколм вздыхает:

— Грейс, Грейс. Как нам быть дальше? — Он морщится. — А тут еще Рождество скоро. Первое настоящее Рождество… Ну, вы понимаете.

Понимаю. Я знаю мучительную боль первого Рождества после. Можно бы обнадежить Малколма, но какие тут надежды, да он и не из тех, кто склонен к сентиментальной чепухе.

— А что с окном?

— Окно в комнате Соломона. Помните, он все говорил, что видит у себя черных птиц?

— Конечно, помню.

Малколм хмурится:

— Какие-то птицы ему наверняка мерещатся, это точно, но не все птицы воображаемые.

— В смысле?

— Недавно, поздно вечером, я зашел к нему в комнату — проверить, как он там. И видел ее своими глазами. Птицу. Мелкая птичка трепыхалась в углу, скользила бесшумно. Перепуганная. — Хмурое лицо смягчается. — Тут я и понял, что при сильном ветре окно у Солли открывается, а выходит оно прямо на лес Тривейлор, оттуда они и залетают. Может, потому Солли и видит их везде, видит и возбуждается. И пугает Грейс.

— Такое объяснение мне нравится больше, чем привидения.

Малколм кивает, снова зевает.

— У вас очень усталый вид, — замечаю я. — Вам бы тоже лечь.

Он встречается со мной глазами.

— Спасибо. Я и правда без сил. Горе, хаос, теперь еще дети, истерики эти, да и ресторан, все это выматывает. Бизнес идет хорошо, но выматывает. Я не могу позволить себе плюнуть на работу. — Он вздыхает. — Слушайте, Каренза. Я собирался приготовить нормальный ужин, ризотто, но вы не против, если мы поедим по-простому? Тем, что найдется в холодильнике?

— Конечно.

Я вовсе не против. Такой ужин даст мне возможность понаблюдать за Малколмом — как он ведет себя дома, когда один. Да и есть хочется. “По-простому” оборачивается деликатесами: огромный холодильник здесь не просто так. Достаток Тьяков — это не мои скромные гонорары. Когда мы расправляемся с хамоном и местными негибридными помидорами, Малколм щедро наливает нам по бокалу хорошей риохи, к нему нарезает стилтон и бри, багет с ломкой корочкой и мясистые абрикосы.

Пора. Малколму надо знать. К тому же мне известно, какую психологическую ценность имеет откровенный рассказ о собственных тайнах — это ключ к установлению взаимного доверия. Трюк, но трюк полезный. Если я хочу знать правду о Тьяках, они должны узнать кое-что и обо мне.

Попивая вино, поклевывая сыр и кусочки насыщенно сладкого абрикоса, я излагаю Малколму свою печально сотканную историю, я рассказываю ему о Минни. Как у нее в тот вечер случился приступ лунатизма. Как она утонула. Опустошение. Развод. Говорю быстро и поэтому не заикаюсь, мне удается не заплакать, я не хочу плакать.

— А теперь я живу с котом, у которого своеобразные странности, и с не склонным к страстям хамелеоном.

Малколм во все глаза смотрит на меня, приоткрыв рот, на лице неприкрытое сочувствие.

— К этому не привыкнуть. К потере ребенка. Соболезную, что еще сказать.

— У нас с вами есть кое-что общее.

— Возможно. И спасибо за… ну… все это. За откровенность.

— А вы? У вас большая семья, но я о ней мало что знаю. Кроме того, что видела сама.

Малколм, помолчав, принимается рассказывать. Он говорит о “вечно поддатом сволочном отце”, который “погиб во время несчастного случая на яхте, у берегов Бретани, — вот откуда, наверное, у Майлза алкогольные гены”. Описывает желчную, придирчивую мать, которая никогда не любила Балду и явно предпочитала Молли шумным, раздражавшим ее мальчишкам — “Мы вечно цапались или дрались, утомляли ее”. Упоминает, что сейчас мать в Пензансе, в пансионате для людей с инвалидностью. Из его рассказа, если ему верить, можно сделать вывод, что мать сама хотела туда перебраться, а лучший способ избавиться от марева деменции — сбежать из унаследованных владений.

— Молли взбесилась, когда Балду отошел ко мне, — без обиняков говорит Малколм.

— Вы же говорили, что мать предпочитала Молли?

— В Молли слишком много ярости, она непредсказуема.

— Не понимаю.

Малколм глотает вино.

— Мама считала Балду виновником ночных кошмаров — грязный, старый, жуткий, птицы мечутся по спальням, потому что мы впускаем кого попало! Она отдала Балду мне, потому что у меня дети, но, по-моему, она таким образом еще и зло пошутила. — Он саркастически улыбается. — Повесила на меня заботы о недвижимости Тьяков. Вроде как прокляла. Дом, который мы не можем ни продать, ни покинуть. Мать, наверное, думала, что спасает Молли, позволяя ей жить в каком-нибудь другом месте, хотя Молли с тех пор пребывает в тихом бешенстве. Мама выделила ей приличную сумму денег, но Молли потратила большую часть на свои роскошные вояжи. На сомнительных парней. И на кокаин. Ну хоть оторвалась как следует.