События развиваются. Может, еще поговорим? К.

Потом электронное письмо приятелю-антиквару:

Привет, Бен. Прости, что надоедаю, но мне бы ОЧЕНЬ хотелось что-нибудь узнать про то классное китайское зеркало…

Следующее сообщение улетает Кайлу в Труро:

Привет. Надо обсудить, если получится. Тьяки — загадка на загадке, дальше только при встрече. И еще.

Можешь для меня кое-что сделать? Посмотри, кто владел детским домом “Сент-Петрок”. Ты в этом дока.

Спасибо.

Я жду. Жду. И никто не отвечает. Ничего удивительного. Воскресенье. У Прии маленькие дети, у Кайла новая жена и малыш. С выводком Бена тоже не соскучишься.

Это я та одинокая девчушка, что мается на детской площадке, — девчушка, с которой никто не играет.

Рокочут волны, равнодушные, мрачные. Я отворачиваюсь, смотрю на вечнозеленый утесник, желтые цветы, которые боязливо подрагивают на холодном ветру. Желтый — единственный цвет, кроме серого цвета камней и грязной зелени зимней травы. Темный можжевельник может скрывать мертвых зайцев. На колючей проволоке со следами крови — клочья овечьей шерсти.

День становится таким же дрянным, как предыдущий. Я уныло тащусь назад, в долине Батшебы сгущается зимний туман, старые строения проступают из мглы, как забытые пастухом черные овцы в кошмарном сне.

Отомкнув дверь, я поднимаюсь прямиком к себе в комнату, ложусь на кровать, пытаюсь делать записи. Одолевают смутные мысли: может, Натали покончила с собой из-за парализующей тревожности, усиленной страхом, потому что именно это я сейчас и чувствую, и ничего подобного мне раньше переживать не доводилось.

Мысли перескакивают на Минни. Не к добру это. Я встаю, подхожу к окну и распахиваю его в сумеречный декабрьский туман. Прилетайте, странные черные птицы, птицы, которых не существует. Мне невыносима мысль о предстоящем семейном ужине — вдруг нас ждет новый ужас? Завтра с утра уберусь отсюда. Проветрю голову, посмотрю на все свежим взглядом.

Отправляю Малколму сообщение:

Немного устала, к ужину не спущусь. Увидимся утром.

Он тут же отвечает:

Понял. Увидимся за завтраком, до вашего отъезда?

Как будто все это совершенно нормально. Нет, это не нормально, но я пытаюсь придать нормальности происходящему и с этой целью смотрю в телефоне подряд пять серий своего любимого старого ситкома — чтобы отгородиться от мира.

Уже почти одиннадцать, когда я слышу полный ужаса крик Малколма.

Я все еще одета, поэтому мгновенно вылетаю из комнаты.

В доме тишина. Молли, наверное, у себя, как и Соломон, и Грейс. Похоже, взбудоражилась только я — я одна стою на лестничной площадке в желтых тенях.

Малколм кричал так громко, в его крике звучал неприкрытый ужас. Почему никто не отреагировал?

Может, все привыкли, может, и крепко спят… Или же крик слышала только я.

Внезапно дверь комнаты Малколма распахивается, он выходит, натягивая теплую куртку, — явно собрался на улицу. Удивленно смотрит на меня. Удивленно и испуганно. Такого выражения на его лице я еще не видела. Панический страх. Даже в жидком свете хилой лампочки я вижу, какой он бледный.

— Каренза!

— Малколм! Все нормально? Я слышала, как вы кричали.

Малколм отводит глаза: собрался врать.

— Нет-нет. Просто… м-м… просто… — Во взгляде отчаяние. — Мне позвонили. Проблемы в ресторане, трубы прорвало. Проклятый холод. Вот и не сдержался, заорал. Вышел из себя, вот и все…

Явная и жалкая ложь. Мне нечасто попадались столь неумелые лжецы. Лепечет, как ребенок.

— Мне пора, тьма страшная, ехать двенадцать миль, даже больше. Скажите Молли, пожалуйста. Пусть присмотрит за детьми. Школа. Не знаю, вернусь ли к утру. Трубы прорвало, кошмар какой-то.

Он сбегает по лестнице. Я смотрю на открытую дверь спальни Малколма: интересно, что вызвало у него такой вопль на самом деле, почему он сбежал из собственного дома?

Поколебавшись, опасливо переступаю порог хозяйской спальни. Осматриваюсь. Комната мало изменилась с прошлого раза, просто сейчас у нее несколько разоренный вид: постель в беспорядке, возле подушки книга — ага, по военной истории.

Но дверь на дальней стене, там, где “Кабинет”, была заперта, а сейчас приоткрыта. Похоже, второпях Малколм забыл ее запереть.

Я быстро выключаю свет — не хватало еще, чтобы меня тут застукали, — и осторожно приближаюсь к раскрытой двери кабинета.

В большое окно-фонарь льется лунный свет, окно выходит на долину Батшебы, в этот час темной как смерть. Вдали ползут крохотные искорки — наверное, морской контейнеровоз. Движется откуда-то куда-то, не ведая страха перед береговыми пиратами.

В доме что-то скрипит, и я испуганно озираюсь, но нет, это просто звуки старого дома. Вздыхает в своем древнем холоде, видит сны, которым восемь сотен лет.

В кабинете я щелкаю тугим выключателем медной лампы на большом столе из какого-то твердого дерева. За надменно-древним окном, окаймленным декоративным камнем, открывается впечатляющий пейзаж. Малколму, наверное, нравится сидеть здесь, озирать свои владения. Батшеба залита лунным светом, по-зимнему черные деревья тянут вверх костлявые пальцы, желая сорвать с луны белую маску.

Вот в чем заключается моя работа. Сорвать маску, за которой скрыто происходящее в Балду. Я принимаюсь торопливо изучать комнату. Кабинет совсем небольшой, компактное мужское логово. Охота, рыбалка и матчи. Фотографии Малколма — капитана школьной команды по регби, крупный парень, даже есть что-то разбойничье во внешности. У ног мяч. На полке кубок — серебристый трофей. В деревянном шкафчике два дробовика и несколько коробок патронов к ним. Вот и причина, по которой он запирает дверь?

Другой шкаф с книгами: история, политика, геология. Фотография семьи, дети выглядят более счастливыми и даже более взрослыми, чем сейчас, Натали улыбается, щурится против солнца. Они на пикнике, может быть, на скалах Пенуита — вдали виднеется море.

Канцелярский шкаф, на вид недешевый, отперт, металлические ящички выдвинуты. Здесь куча скучных деловых бумаг: счета расходов на ресторан; счета за дом, воду, газ, машину; облигации, акции. Я начинаю понимать, как много Малколму приходится со всем этим возиться. Наверняка устает, а теперь еще и в одиночку несет груз ответственности за свою травмированную семью. И мертвая жена.

На письменном столе лежит ноутбук. Закрытый. Наверняка там пароль. Я даже не поднимаю крышку, смысла нет. На полу, между столом и вращающимся креслом из черного металла, замечаю коричневую картонную папку, на которой что-то написано. Крупные буквы, уверенная мужская рука. Я наклоняюсь, читаю:

НАТАЛИ

Меня словно током бьет — такое, должно быть, чувствовали Тьяки, обнаружив богатый пласт олова или меди, спустившись в мерцании сальных свечей в Черный рудник.

Здесь богатые залежи

Поднимаю папку, открываю и вижу: да, здесь залежи, так и сверкают в свете моих мыслей. Фотографии — и старые, и новые. Многие из них — распечатанные телефонные снимки в высоком разрешении. Я быстро перебираю изображения, и мои судебно-аналитические инстинкты оживают. Наконец-то зацепки. Снимок Натали на большой яхтенной стоянке. У нее за спиной мачты. Лу? Майлор? Или даже Сент-Мавес? Яхты и яхты, определить, что за марина, невозможно. На другой фотографии, тоже недавней, Натали смотрит в большое окно — может быть, в каком-то пабе. Кажется, снимок сделан при помощи телевика. Натали разговаривает с каким-то мужчиной. Я всматриваюсь в снимок.

Это Майлз?

Еще фотографии. Вот давняя, Натали на ней моложе. Снимок сделан в каком-то месте, похожем на Сент-Джаст. А на этой совсем юная Натали на пристани, это Фалмут, я узнаю его с первого взгляда. В углу виден мой собственный дом. Это, конечно, совпадение, примерно тогда я и переехала. И все же это совпадение меня почему-то тревожит.