Одарив меня напоследок холодной улыбкой, Малколм уходит. Я слышу, как хлопает дверь и как ревет во дворе старая, но мощная машина, огибая безглазые хозяйственные постройки.

Уехал.

Я одна в Балду-хаусе. Малколм вверил мне это место. Человек, который чувствует за собой ви ну и которому есть что скрывать, так не поступит. Так что Малколм, возможно, не лжет, просто дети реагируют в цветисто-иррациональной манере, на определенных стадиях детского горя такое случается.

Я уже сделала несколько заметок о детском горе, чтобы освежить знания.

Беру телефон, читаю:

Симптомы горя обычно ослабевают спустя четыре месяца после смерти близкого человека; в первые же месяцы регулярно появляются боли в животе, головная боль, тяжелая бессонница. Лишь у одного из пяти детей наблюдаются симптомы клинической тяжести, десять процентов будут после смерти близкого функционировать с нарушениями около трех лет.

Мальчики реагируют — внешне — хуже девочек. Агрессия, нарушение сна, мочеиспускание в постель, предшествующий разлад между родителями усугубляет проблему. Стрессоустойчивости способствуют родительское тепло, авторитет и строгая дисциплина.

У семилетних детей бывают кошмары, сны об усопшем, головные боли, в некоторых случаях возможны галлюцинации.

Там очень много всего. Из прочитанного я заключаю, что поведение младших Тьяков однозначно нездоровое, у них расстройство. Но нельзя сказать, что они вообще не в себе. Надо копнуть поглубже.

И начать лучше всего сразу, не откладывая в долгий ящик. Я осматриваюсь, размышляю. Можно обследовать пустые комнаты или сад, лес, мрачные старые сараи, но сейчас мне больше всего хочется изучить две вещи. Первым делом — зеркало. И посмотреть на водопад, возле которого погибла Натали Тьяк.

Я подхожу к полке, беру старинное зеркало в руки. И внимательно разглядываю.

Изящная вещица из полированного серебра, удивительно тяжелая для дамского зеркальца — металл массивный. Ценный предмет. Вокруг стекла очаровательная филигрань в виде цветов и лоз. Ручка попроще, я присматриваюсь — и замечаю надпись и какие-то потертые зубчатые уголки, здесь наверняка были герб или эмблема.

Зеркало похоже на европейское, но с одной стороны надпись по-китайски. Я достаю телефон и делаю несколько снимков, это надо перевести, запросить оценку, но поразмышлять я уже могу. Старинное китайское зеркало. Как оно оказалось в Балду-хаусе, как попало к Натали Тьяк и почему стало ее любимой вещицей?

Я поворачиваю зеркало — и холодею: еще одна надпись, изящная, отчетливая.

Уильям Тьяк — любимой дочери Фрэнсис.

ПЕНЗАНС, Корнуолл, 1832

1832 год? Нетрудно догадаться, как зеркало попало в Корнуолл, в Пенуит, в Балду. Ценная китайская вещь была, наверное, на каком-нибудь корабле, который возвращался из Азии и сбился с курса.

Судно потерпело крушение в Пенберт-коув, и все его сокровища рассыпались среди морских водорослей и скал. Я так и вижу, как моряки выбиваются из сил, как исходят криком от боли, пытаясь ползком добраться до безопасного места, а энергичные убийцы уже спустились со скал, с дубинками и топорами, готовые размозжить им головы. Потом разбойники забирают ящики с чайным листом, отрезы шелка — и шкатулку с китайскими диковинками, среди которых и утонченное дамское зеркало. Ноэль Осуэлл даже упоминал о “китайском серебре”.

Так зеркало и оказалось здесь — отцовский дар дочери, в Балду его передавали из поколения в поколение.

Мне приходит в голову другая мысль, еще более мрачная. Владелица этой вещицы могла плыть на корабле, выжить в крушении и добраться до берега — для того только, чтобы ее зарезали при свете луны, а труп осквернили и ограбили, а потом унесли это сокровище.

Теперь зеркало кажется мне отравленным. С полминуты я смотрю в старинное стекло на свое бледное пухлое лицо, полное тревоги. Зеркало кажется мне обиталищем призрака, хотя я понимаю, что это ерунда. Оно просто история — зловещая, пугающая.

Вернув зеркало на место, я выхожу из дома.

На улице холодно, небо серое, мир застыл. Я довольно быстро проделываю путь, который Натали проделывала, быть может, сотни раз: крыльцо, гранитная стена кухни, небольшая полянка, узловатые дубы и старый, изъеденный ржавчиной указатель: “На пляж”.

Меня ненадолго задерживает шум. Хлопают дверцы машины, слышатся голоса Молли, Солли и Грейс: они вернулись. Может, поздороваться с ними? Нет. Я хочу увидеть водопад, это кажется мне важным. А еще я помню напыщенные слова Ноэля Осуэлла: “Печально известный берег”.

Уверенным шагом я продолжаю идти туда, куда и собиралась. Дорожка тянется между желтыми кустами цветущего утесника и невысокими прибрежными дубами, потом по узкой зеленой долине Бат-шебы. Дальше у дорожки нет особого выбора, с обе-их сторон высятся каменистые склоны, заросли колючек и крапивы загнали меня в коридор.

Как ни странно, даже в пасмурный осенний день прогулка близка к идиллической. Папоротниковая красота долины вполне отвечает ее лирическому библейскому названию[49]. Ручей, текущий в долине, напитался недавними дождями и радостно поет. Наверное, весной это место превращается в рай. С буйством луговых цветов.

Здесь нет мусора, ничто не свидетельствует о беспечных туристах; мы на краю земли. Один только посеревший футбольный мяч с дырой в боку намекает, что сюда забегают дети — наверное, здесь был Соломон. Из мяча в ручей сочится что-то красно-маслянистое.

Я останавливаюсь — надо выбрать путь, очевидная тропинка становится менее очевидной. Тенистая дорога разделяется, разделяется и поток, один рукав течет вниз по холму. Поколебавшись секунду, я поворачиваю направо, несколько минут следую за ручейком — и вдруг понимаю: я не одна.

На дорожке, на полпути вниз, стоит какой-то мужчина и смотрит на футбольный мяч.

Высокий, моложавый, привлекательный. Уверенный вид, квадратное лицо, рыжеватые волосы. Недешевые “веллингтоны” придают ему почти военный вид. И дорогая зеленая куртка из вощеной ткани — куда новее, чем у Малколма.

— Здравствуйте, — говорит мужчина и, не дожидаясь моего вопроса, продолжает: — Сэм Беренсон. — Он протягивает мне руку для приветствия.

Я различаю еле уловимый акцент, американский, но не слишком. Сэм Беренсон спрашивает, растягивая слова:

— Вы из дома? Из Балду?

После некоторого колебания я отвечаю:

— Я, м-м…

— Вы Каренза Брей? Психолог? Из Фалмута?

Откуда он знает?

— Э-э…

— Простите, что напугал. Я сосед, мы с женой живем в усадьбе Энджарден, это выше по холму. Я решил прогуляться, пока дождя нет, как раз возвращаюсь домой. Малк мне про вас рассказывал.

Он пожимает плечами, грустно улыбается, произносит еще несколько банальных любезных слов. Минуты уходят. Я чувствую разочарование, сержусь, но тут Сэм спрашивает:

— Хотите спуститься к водопаду?

— Да.

— А. То самое место. Говорят, опасное. На камнях трудно удержать равновесие, особенно когда сыро.

— Я слышала.

Он скорбно вздыхает:

— Как ни приду туда — думаю об одном и том же. Как грустно.

Я внимательно вслушиваюсь в акцент. Нью-Йорк?

— Ужасно нелепо, — продолжает Сэм. — Случайность. Бедные дети. Она была такой молодой, красивой, и… ее все любили.

— Ужасная трагедия, что и говорить.

Я не знаю, что еще сказать. Меня пробирает легкая дрожь. Я указываю на дом, еле видный за деревьями. Наверное, это и есть Энджарден.

— Вы давно там живете? Вы с женой?

— Будь это Нью-Йорк или Лондон, я бы сказал, что мы всегда там жили. Шесть лет как минимум. — Он смеется. — Я далеко не сразу понял, что в Корнуолле “я здесь живу” значит “здесь родился и прожил всю жизнь мой прапрадедушка. На полмили ниже рудника. И ел пироги с репой”.

Я улыбаюсь.