— Солли, расскажи мне про птиц. Они как те люди в подвале? Расскажи про “Непонятную”. Что она такое?

Пиу.

Наконец Соломон оборачивается и пожимает плечами. Может, ему скучно, а может, он не хочет отвечать. Ему семь, и он переживает трудный период, а я нажимаю на такие чувствительные точки.

— Пожалуйста, расскажи мне про птиц. Ты столько о них говоришь, ты нарисовал их, но я не понимаю, откуда они. Их же никто больше не видит.

— Я вижу. Вижу, вижу. Везде, но когда я хочу их нарассказать, вы как она. Как Грейс.

— В смысле?

— Не верите мне, и что толку? Толку штото-о-олку?

— Ладно, Солли, ладно, мы почти закончили. Еще один…

— Нет. Нет. Нет нет нет. Разговоры про маму она умерла папа мне сказал. Умерла!

— Хорошо, мы закончили. Извини…

— Умерла!

— Солли…

— Она мертвая мертвая она умерла ее закопали и кто-то разбил ее, ей раскололи голову, разбили на берегу, мы убили ее и ограбили, они убили ее и ограбили, мы так делали дядя сказал мне, так делает папа, мы все здесь так делаем, мы все разбиваем женщине голову разбивалками, и голова раскалывается хрясь везде кровь мозги так страшно.

Его трясет. Я зашла слишком далеко.

— Хрясь хрясь, голова в лепешку. Папа, мама, хрясь!

Соломон разражается рыданиями. Я встаю, хочу утешить его. Я переступила черту. С маленькими детьми вроде Соломона всегда рискуешь. Отодвигаю стул, лучше всего сейчас — уйти, — но я не ухожу.

Внезапно Соломон перестает плакать. Он замирает — лицо бледное, взгляд устремлен куда-то мне за спину. И кивает. Как будто взаимодействует с тем, что там видит. Видение, кажется, пугает его и при этом контролирует.

Он разговаривает с чем-то, что находится прямо у меня за спиной. За моим левым плечом. Мальчик дрожит от страха, руки и колени подрагивают. И это нечто — точно не птица, тень, и не слуховая галлюцинация. Это нечто явилось из тьмы, и Соломон его видит.

— Да. Да, буду. Я… я… прости, — покорно, с тоской говорит он, перепуганный, дрожащий.

Мне не по себе. Это даже хуже, чем истерика.

— Соломон, с кем ты говоришь? Кого ты видишь?

Соломон никак не отзывается, он отвечает, но призраку за моей спиной:

— Да. Прости. Я… я найду это зеркало. Прости, что я так поступил. Прости, мама.

Тут он приходит в себя — фантазия, бред или что там еще отступают — и смотрит на меня так, словно понятия не имеет, кто я такая, как будто привидение — это я, а потом выбегает из кухни. Оставляет меня наедине с бластером, лего-динозавром и моим страхом.

Я слышу его быстрые шаги, вот он взбегает по лестнице, потом тишина. Скорее всего, скрылся в своей комнате, чтобы там хандрить. Я видела реакции и похуже, хотя душа у меня и не на месте — всегда больно, если довел ребенка до слез. И все же порой безжалостность необходима. Я хочу оставаться судебным экспертом.

Довольно долго я сижу на кухне. Сохраняю спокойствие. Делаю записи, отмечаю вымыслы и галлюцинации Соломона, наконец встаю и выхожу в гулкий холл, тускло освещенный желтой лампой. Странноватый сладкий запах гниения усилился, за окном умирает осенний день. Зима уже ощутима, зима надвигается.

И тут я замечаю ее. Дверцу, ведущую в подвал. Дверца нараспашку, приглашает. В тот самый подвал — по словам Грейс, столь опасный для детей, потому-то дверь обычно и бывает заперта. Но кто же тогда отпер ее? Кто ее отпер?

Я завороженно смотрю в черный зев, ведущий вниз, в подвал. А вдруг Соломон убежал туда? В опасный подвал? Убежал, растревоженный мною?

Я должна туда спуститься. У меня нет выбора. Соломону может грозить опасность, вдруг он упал и лежит там, в гневе и печали?

В подвале есть люди.

Непонятная.

Пригнувшись под низкой каменной притолокой, я начинаю очень медленно, осторожно спускаться по скользким каменным ступеням. Пахнет плесенью, теснота вызывает клаустрофобию, с каждым шагом сумрак сгущается — лампочка из холла сюда не достает. Света едва хватает, чтобы я благополучно достиг ла подвала, а он наверняка тянется под всем огромным домом. Тьма такая, что приходится включить фонарик в телефоне, который, как я внезапно осознаю, я эксплуатировала весь день — диктофон, записная книжка. Запас батареи под вопросом именно в тот момент, когда мне так нужен телефон.

— Соломон?

Ответа нет. Пространство мертвее мертвого, пол скользкий — должно быть, тут влажно. И пахнет здесь не гнилостной сладостью, как наверху, а едко, с примесью сероводорода. Направляю луч фонарика в угол подвала и чуть не вскрикиваю.

Подвал громаден, это даже не подвал, а подвалы. Напротив меня каменная стена, кладка древняя, камни блестят от влаги, в проеме угадывается череда теряющихся в черной тьме помещений. Много помещений, а то и туннелей.

— Соломон! Ты тут? Солли?

Ни звука.

— Ответь, Соломон, ты здесь? Покажись мне, пожалуйста.

Я поворачиваюсь, осматриваюсь. Фонарик — который, может быть, вот-вот погаснет — высвечивает всякую всячину отталкивающего вида. Какие-то тряпичные узлы. Свернутые ковры, явно отсыревшие. Разбитый винный бочонок, какие-то непонятные, мучительно скорченные железки, ржавеющие кости старого механизма. Еще один каменный свод. Бесконечные подвалы словно засасывают, но в них ни души. Как далеко они тянутся? Что у меня за спиной?

— Эй! Солли!

Тишина. Я ошиблась, он не спускался сюда. Ясно, что я здесь совершенно одна, под этими толстыми сырыми сводами больше никого нет, да это и понятно, задерживаться здесь никому не захочется. Неудивительно, что Малколм его запирает.

Я делаю последнюю попытку, я всегда делаю последнюю попытку.

— Эй!

Молчание. Здесь так тихо, что я слышу собственное тяжелое дыхание, словно плаваю с аквалангом. Я даже вижу свое дыхание, легкий вязкий туман, когда направляю свет фонарика на стену у себя за спиной.

Эта стена, кажется, еще древнее. Средневековые камни блестят, будто покрытые какой-то серебристой органикой. Вроде тонкой плаценты. Словно за ними что-то есть, и это что-то изо всех сил пытается родиться.

А, вот и звук. Наверху хлопает дверь. А потом я слышу, как поворачивается в замке ключ.

Какое-то время, может, с минуту, я стою в полумраке. Я стала жертвой ребяческого розыгрыша, но я не обязана играть предписанную мне роль, не обязана доставлять удовольствие шкодливым деткам.

И все же в душе нарастает паника. Один взгляд на экран телефона — и я понимаю, что света осталось на несколько минут, потом я окажусь в кромешной тьме. С головой погружусь в абсолютный мрак, где таятся средневековые камни и покореженный механизм. И мое собственное тяжкое дыхание, которое здесь, в холоде, повисает тенью. Под землей. Под Балду.

Может быть, именно это чувствовала Минни в свои последние минуты?

Я паникую уже всерьез. Двадцать секунд. А потом велю себе прекратить. Меня заперли в темном древнем подвале, откуда не могу выбраться, но это просто детская выходка. Три, четыре секунды.

Беру себя в руки.

Скорчившись, чуть не на четвереньках, я карабкаюсь вверх по склизким каменным ступеням к запертой дверце, которая должна открываться в холл. На верхней ступеньке выпрямляюсь и грохочу в дверь.

— Грейс, Соломон, открывайте.

Ответа нет. Ни шепотков, ни детского хихиканья — шутка удалась, взрослый унижен. Просто… тишина. Может, там и хихикать некому? Может, дети убежали, оставив меня взаперти?

Я снова стучу, на этот раз энергичнее.

— Грейс. Солли! Я знаю, что это один из вас или оба. Откройте, пожалуйста. Не смешно.

Какое выразительное молчание. Я делаю шаг назад. Ощущаю вдруг, как дышит дом — вдох, выдох — в холоде осеннего вечера. Дышит через старые, протекающие окна. Через двери забытых комнат. Через туннели, о которых едва известно и которые ведут в погреба и дальше.