Все это порождает во мне стремление копать дальше. Глубже.

Я открываю ноутбук, чтобы последовать совету Прии. Поискать историю Балду и его обитателей. Но и на этот раз удается выяснить не так уж много.

Тьяки — старый корнуолльский род. Это я и так уже знаю. Однако одна его представительница, мать Малколма, Давина Тьяк, в девичестве Кенуорти, родом из Лондона, и сейчас она ограничена в дееспособности и проживает где-то в Пензансе. Она не корнуоллка.

Но сосредоточиться надо, конечно, на Тьяках. На протяжении многих поколений Тьяки и другие корнуолльские роды, с которыми они заключали браки — Бассетты, Саутскотты, Нанкивеллы, — добывали руду, занимались сельским хозяйством и снова добывали руду, а еще, возможно, промышляли береговым разбоем. А то и пиратством. Я отмечаю, что был как минимум один брак с Коппингерами — теми самыми, которые “жестокие Коппингеры”. Они известны в наших краях как род мародеров и убийц.

Бывало, что Тьяки женились на двоюродных сестрах. Меня это не удивляет и не шокирует. Я знаю, что представители старинных корнуолльских родов — особенно на западе полуострова, особенно в отдаленном Пенуите — вступали в родственные браки веками. Потому что выбора попросту не было.

Может быть, именно поэтому у Малколма Тьяка репутация человека, отбившегося от стада. Натали Скьюз. Девочка из пензансского приюта. Несчастная. Красивая. Очень милая. Бесприданница. И не исключено, что беременная еще от кого-нибудь.

Совершенно точно — не из тех девушек, на каких положено жениться Тьякам-мужчинам. Возможно, эволюция подталкивала его к генетическому разнообразию, а он и сам этого не сознавал.

Так что там с домом Б?

Балду описывался местными историками не особо информативно: классическая корнуолльская сельская усадьба, основана в раннем Средневековье, претерпела значительные изменения в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках.

Ага, много лет назад усадьба послужила декорациями при съемке какого-то второстепенного сериала. Так вот где я раньше видела этот дом, вот почему испытала ощущение дежавю, когда впервые стояла перед ним. Балду показывали по телевизору. Наверняка дамы в платьях времен Регентства вылезали из кареты на фоне великолепной входной двери. Киношникам, надо думать, пришлось основательно потрудиться, убирая из кадра коровьи лепешки.

Продолжаю поиски, но ничего нового не нахожу. Несмотря на долгую историю, жизнь усадьбы Балду, похоже, была довольно скучной. Нет там никакой интересной психогеографии. Это не корнуолльский Джин-лейн. На протяжении столетий люди тут жили и умирали в своих постелях, как и в большинстве почтенных родовых гнезд. Окрестные места в восемнадцатом-девятнадцатом веках были свидетелями бурных событий. А в рудниках Тьяков погибли несколько шахтеров.

Вот и все.

Для этого беспорядочно устроенного дома, угнездившегося посреди суковатого леса на берегу ревущего моря, рядом с отвесными скалами, — немного. За восемь столетий могло бы набежать и побольше драм. Ни убийств, ни военных сражений, ни берберийских рейдов[61] за корнуолльскими рабами. И о мародерах тоже почти не упоминается, будто все это спрятано, зарыто здесь, в Западном Пенуите.

Расстроившись вконец, разглядываю Отто — вдруг мой хамелеон выдаст мне порцию вдохновения. Отто ехидно поглядывает на меня одним глазом и решительно сереет. “Прости, Каренза”.

А еще что-нибудь я могу попробовать?

Я раздраженно, но сдержанно матерюсь, тут же извиняюсь перед Отто и Эль Хмуррито и захлопываю ноутбук. Нет, добытого в интернете недостаточно. Придется искать в реальной жизни. До следующего клиента три дня — драгоценное окно долгого уик-энда. С детьми я поговорила, побеседовать с Малколмом, его сестрой и братом еще предстоит, но сначала надо взглянуть на этот случай в целом, понаблюдать за всеми членами семьи, увидеть контекст.

Я снова перевожу взгляд на Отто:

— Прости, Отто. Я попрошу Дайну, чтобы она тебя покормила.

Отто словно пожимает плечами и становится бледно-розовым. Разрешил?

Я звоню Малколму. Он отвечает резко, деловито — тон занятого ресторатора, но моя просьба разрешить мне остаться в Балду подольше не вызывает у него отпора. Я могу пробыть в доме весь уик-энд.

С некоторой рассеянностью, словно мысли его заняты чем-то другим, Малколм говорит:

— Да, конечно, оставайтесь, в доме с полсотни спален. — Он отдает отрывистое указание кому-то из поваров и возвращается ко мне: — Постарайтесь не придушить Молли, я знаю, как она умеет доводить людей. Увидимся вечером.

Разговор окончен. Я отправляюсь в спальню собрать вещи, чувствуя себя ныряльщиком, который забрался на головокружительно высокую вышку и вот-вот сделает шаг вперед. Могу расшибиться, а могу получить медаль. Но главное — я действительно могу помочь этим детям, и только это меня сейчас заботит.

Три ночи в Балду.

Последний, извилистый участок дороги от Фалмута до Балду я проезжала столько раз, что уже помнила названия не только деревушек, но и ферм. И названия лугов. И узнавала пирамидки из камней. Должно быть, я смогу опознать каждый холмик, поросший утесником, который дрожит под холодным декабрьским ветром.

Трангл. Тревитал. Трегиффиан[62].

Трангл. Тревитал. Трегиффиан.

Звучит немного похоже на буддийскую мантру или мольбу древним богам: да не встретится мне груженный силосом неуступчивый деревенский грузовик, который вынудит меня тащиться с полмили задним ходом на скорости миля в час.

Трангл. Тревитал. Трегиффиан.

Халвин. Босава. Роузмодресс-клиф[63].

Роузмодресс-клиф?

Проезжая на повороте еще один стоячий камень[64], я размышляю, откуда берутся такие названия. Я знакома с корнуолльским языком, и многие из этих слов не кажутся мне исконно корнуолльскими, но они звучат и не по-английски. Может, у них вообще другое происхождение. Мысль странная, но она мне нравится: этот последний, затерянный, отдаленный, нетронутый, увечный, бледный, дикий, продуваемый всеми ветрами, опыляемый солью, поросший кривыми лесами, шаткий языческий обрыв мира так глубоко затерялся в собственных жутких долинах, что здесь еще можно разглядеть нечто даже более древнее, чем корнуолльский или английский, особенно в холодные зимние дни или туманные весенние утра. Здесь словно обнажен глубинный шов земли.

Чун[65]. Тол Тофт. Залив Зон Гампер.

Балду. 1/3 мили.

Я чуть не ахаю от удивления. В кустах на развилке стоит, покосившись, настоящий дорожный знак — печальный деревянный указатель Викторианской эпохи. Наверное, раньше я его не замечала, потому что его скрывала листва. А теперь, с приходом зимы, он на виду.

Подбадривая свою старушку-машину, я еду по ломкой грунтовой улочке — сегодня в Пенуите дьявольски холодно, земля промерзла — и заворачиваю наконец на подворье Балду-хауса, выбираюсь на ветер. Прекрасный, пахнущий океаном ветер, который расчищает небо до морозной синевы.

Если не считать шороха и скрипа нагих ветвей, стоит тишина. Машин во дворе нет. Исчезли даже коровы, философски жевавшие жвачку на соседнем поле. Никто на меня не смотрит. Птиц нет. Нет людей. Нет овец.

Я открываю багажник, достаю сумку. Приятно увесистая, она содержит все необходимое для трех ночей в Балду плюс практичную одежду для прогулок по зимним утесам и два очень неплохих пуловера для возможных торжественных трапез. Бывают такие у Тьяков? Как вообще живет эта семья? Приходят ли к ним гости?

Для этого я и приехала. Заглянуть под капот, проверить двигатель: эмоции, которые направляют эту драму. Отпирая дверь, я наслаждаюсь приключением, хотя лучше бы мое одиночество не так бросалось в глаза.