Майлз виновато взмахивает руками, обращаясь к старшему брату:

— Я все коробки с украшениями обшарил. Прости, бро.

— Где фея? Мамина фея! Где? — верещит Солли.

— О господи, — бурчит Малколм, ретируясь в холл от горестных воплей Соломона и испепеляющих взглядов Грейс. Шепчет мне — так, чтобы дети не услышали: — У жены была особая фея. Натали сажала ее на верхушку, говорила, что это мамина фея, вроде как она и есть фея. Хреново, если потерялась.

Соломон уже визжит, у него истерика, слишком сильный для его возраста регресс. Майлз явно махнул на все рукой — повернулся к столику и наливает себе стакан. Грейс выглядит так, будто молчаливо проклинает мир с высоты своего интеллектуального превосходства. Стоит, скрестив руки на груди.

Малколм перекрикивает сына:

— Стоп, всё! Сию минуту умолкните. Прошу вас. Соломон, прекрати кричать!

Он явно разгневан, даже Майлз замирает. Соломон замолкает, но теперь он не отрываясь смотрит мне за плечо, в стену за моей спиной. А потом то же самое делает Майлз, я — против воли — оборачиваюсь, почти ожидая увидеть прямо у себя за спиной Натали Тьяк в чудесном длинном платье, кровь на щеке, с блестящих темных волос капает вода.

Конечно, за спиной у меня ничего нет. Только стена и картина на ней. Ярко-красный корнуолльский корабль, яростный зимний шторм.

Малколм говорит тем же мрачным тоном, но уже тише:

— Солли, Грейс. Хватит. Привезу я сейчас эту сраную рождественскую фею. Магазины в Пензансе еще открыты. — Он обращается ко мне: — Побудете в крепости с Майлзом, ладно? Не давайте ему налегать на арманьяк.

Не дожидаясь моего согласия, Малколм хватает пальто, ключи, телефон и выбегает. Слышно, как удаляется машина, притихшие дети улизнули в свои комнаты — ждать, когда Papi вернется с обещанной феей.

— По “буравчику”? — спрашивает Майлз.

Я предполагаю, что это коктейль, и не ошибаюсь. Майлз ведет меня на кухню и смешивает напиток.

— Просто и вкусно. Плимутский джин, матросская мощь, ну. Плеснуть лимонного сока, сахару не жалеть — вот и “буравчик”!

Он протягивает мне стакан. Я беру, испытывая чувство вины. Если я выпью, то за руль не сяду, а значит, останусь на ночь. Остаться мне уже предложили.

Мы на пару потягиваем “буравчик”. Я изучаю своего собутыльника. Одет небрежно. Кожаный жилет, рубашка застегнута наполовину, открывая волосатую грудь, “ему нравятся девочки”…

— Вы знаете, что шахта по-прежнему открыта?

— Простите?

Майлз пожимает плечами. Глаза мутные. Интересно, сколько “буравчиков” он успел в себя влить.

— Я завернул к ней сегодня, когда шел из “Сарацина”.

— Но я думала, Малколм ее загородил сеткой.

— По-моему, они пытались это сделать, но этот криворукий заявил, что сетка слишком плотная. Подождать хочет. Наверное, для такого дела требуются настоящие работяги от муниципалитета, а они будут после Нового года.

У меня в душе поднимается страх. Я не боюсь привидений, их не существует, но я опасаюсь людей, которые боятся призраков, боюсь того, что они могут сотворить в своем безумии. И уж точно меня пугают отверстые зевы шахтовых стволов.

— Постарайтесь не шататься там по ночам. Натали вот шаталась там по ночам, и смотрите, к чему это привело! — Он пьет, глядя на меня. — Эх, зря я это сказал, ужасно грустно. Она была такая милая. Маленькая рождественская фея с волшебной палочкой. Зачаровывала мужчин.

Я отставляю стакан. “Буравчик” хорош, и мне страстно хочется поддаться анестезии, но я должна действовать на опережение. Майлз впал в пьяную болтливость — и пусть болтает. Мне это только на руку.

— Майлз, можно у вас кое-что спросить?

— Только если это интересно и по возможности непристойно.

— Как по-вашему, в Балду есть призраки?

Сработало. После моего вопроса пьяно-ехидная улыбка исчезает. Без следа. Майлз колеблется. Этого я и добивалась — вывести его из равновесия.

Словно внезапно протрезвев, Майлз ставит стакан на стол.

— Так-так. Интересный вопрос.

— И?..

— Знаете, — отвечает Майлз, помолчав, — мне вас жалко. Встряли вы в это дело. С нами спутались. Старинные проклятия, то-се. — Он подается вперед, вскользь касается моей руки — знает толк во флирте. — Вы мне нравитесь, Каренза. У вас в жизни произошло что-то очень печальное, да? Я же вижу. — Он выразительно цокает языком. — Так что вам ничего этого не надо. Вам бы уехать, и все. Бежать в ночь! Пока не стало еще хуже.

Вот и еще один говорит — уходите.

Майлз припадает к своему “буравчику”, как будто ищет ответ в стакане.

Я не дам уболтать себя. Скоро вернется Малколм, а у меня есть еще один психологическим прием, которому я научилась в Бедламе. Спокойно повторять до тех пор, пока повторение не начнет страшно раздражать собеседника. Ну и пусть это выглядит как неумение вести себя в обществе. Повторяй, повторяй, повторяй.

— Майлз. Как вы думаете, в Балду есть призраки?

Майлз гримасничает, почти как Соломон. Я вижу отчетливое семейное сходство — в глазах, в линии рта. Дядя и племянник. Он подливает в свой “буравчик” еще джина, предлагает и мне. Я прикрываю стакан ладонью. Мы смотрим друг на друга.

— А вы знаете, что я человек науки, как и вы? — спрашивает он.

Я реагирую, должно быть, очень эмоционально, потому что Майлз угрюмо смеется.

— Почему все так удивляются? Только потому, что я заливаю в себя “талискер” в десять утра? Да, я изучал химию в Кембридже. А потом металлургию в Гейдельберге. Десять лет прожил в Берлине, у меня там и квартира осталась. С тех пор я немец. — Он пьяно улыбается. — Представьте себе, металл все еще у Тьяков в крови — олово и медь, это всегда олово и медь. В общем, так я и зарабатывал. Поэтому у меня и есть время бродить по пустошам и спасать mädchen, впавших в сильное нервное расстройство. Я продаю необработанный металл русским. — Он глотает джин, лайм, сахар, морщится от горькой сладости. — Олигархи эти. Думаете, я пьяница? Вот уж кто пьет, так это они. Это они научили меня пить водку. В Верхоянске. — Майлз хихикает. — Опрокинул рюмку — занюхай хлебом. Или будешь блевать как одержимый.

Я даю ему договорить. А потом снова спрашиваю:

— Как вы думаете, в Балду есть призраки?

Теперь Майлз делает вид, что не расслышал — смотрит в кухонное окно, бормочет что-то про бесконечный дождь.

— Совсем как прошлой зимой. Идет без остановки. Как только праздники закончатся, свалю в Таиланд, ей-богу.

— Понимаю. Но как по-вашему, в Балду есть призраки?

Майлз театрально вздыхает, но мрачнеет совершенно искренне.

— Слушайте. Я металлург! И бизнесмен. Я знаю, сколько стоит моногидрат гидроокиси лития в сингапурских долларах.

— Это прекрасно. Но… — я спокойно улыбаюсь, — Майлз, как по-вашему, в Балду есть призраки?

Его глаза встречаются с моими. Он делает глубокий вдох, припадает к стакану. А потом широко, но печально улыбается и говорит:

— Да. Конечно, есть. И Натали их ненавидела.

Я, скрывая удивление, говорю:

— Вам случалось что-нибудь видеть?

— Да, случалось.

— Например?

— Ну… В основном просто вибрации. Или силуэт. Соломон зовет его Непонятная. Хорошее слово — Непонятная. Как будто неясные женские очертания, деформированные, не вполне человеческие — провалы зловещей темноты. Но иногда это не более чем…

— Чем что?

— Не более чем душевная боль. Смерть. Древняя печаль зимы. Невеселые ощущения.

— А Натали? Ей тоже что-то виделось?

— Напрямую — нет, вряд ли, но несколько лет назад она мне кое-что сказала. По ее словам, это место — само зло и оно влияет на детей. В детали она не вдавалась. Потом, прошлой осенью, опять об этом заговорила, дескать, у детей истерики, Соломон видит ее — Непонятную.

Я вспоминаю слова Грейс про даму в подвале.

— Так-так.

Беру телефон, делаю заметки. Быстро. Может, это случай folie à quatre? Если да, то почему происходящее никак не затронуло Натали? То же самое можно сказать и про инфразвук. Не могу понять, почему одержимость призраками имеет такой странный характер: кому-то из членов семьи они являются, кому-то нет. Если это классический случай эмоционального заражения[79], когда люди, наиболее подверженные страхам, словно заражают ими всех остальных, то почему некоторые могут сопротивляться этим страхам, а некоторые — нет?