И когда она произнесла эти слова, он взглянул на нее, на эту девочку из приюта, на эту кассиршу из супермаркета “Спар”, что в Сент-Джасте, и потянулся к ней, и взял ее за руку, и он был счастлив.

А теперь он несчастен. И, может быть, приближается к источнику своего горя. К полям и болотам у городка Галвел. Он сворачивает налево, на самую короткую и узкую дорогу. Мимо раздолбанных темных изгородей и всклокоченных серых кустов. Все они сжались, дрожат, они искалечены.

Натали, может быть, и любила эти места со всеми их шрамами, но Малколм всю свою жизнь испытывал по отношению к ним двойственные чувства — возможно, потому, что Тьяки слишком долго владели этой землей… и насиловали ее. Рыли шахты, взрывали, расцарапывали ее, закисляли чудесные ручьи, и вода в тех ручьях становилась красной от железной руды. Они все так делали — все старые семьи, они наносили этой земле раны и заставляли ее истекать кровью. Бассеты, Киллигрю[44] и Вивьен, Уильямсы, Боскауэн[45] и Рашли[46]. И Тьяки тоже. Здесь, на самом юго-западе, Тьяки постарались на славу, копая и ломая, разнося в щепки и мародерствуя, и они смогли построить Балду-хаус и наполнить его скарбом.

Осталось недолго, надо позвонить. Он достает телефон, включает — и тут же раздается звонок, телефон словно ждал, копил свое собственное напряжение. На экране высвечивается “Молли” — сестра.

Он принимает звонок, и сестра кричит в трубку:

— Малколм! Пожалуйста, Малк, приезжай сейчас же!

Он в замешательстве глядит перед собой. У Молли странный голос, она задыхается. Фоном слышен шум. Что-то с грохотом разбилось?

— Что там за черт? Что происходит?

— Дети! Малколм!

— Но я думал, что ты возила их в Труро, в кино. Я ехал домой, хотел немного побыть…

— Приезжай, и все!

С его сестрой такого еще не случалось. Молли может быть желчной и ядовитой, может быть странной и немногословной, но он никогда не видел ее в панике.

— Да я уже еду!

Наконец-то — последняя миля, потом последние сто ярдов по грязи, он рискованно, на скорости, поворачивает, тормозит возле хлева и выскакивает из машины. Вбегает в дом, зовет Соломона, Грейс, Молли, но уже в холле все понимает.

Пол усеян керамическими осколками. Наверное, какая-то ваза. По осколкам не поймешь, какая именно, в Балду полно этого добра, во всех комнатах, обитаемых и необитаемых. Скорее всего, старинная — китайская, индийская, английская. Но неважно, это всего лишь посудина, главное — крики.

Голос похож на голос Грейс, вроде бы дочь в гостиной — то кричит, то замолкает, то снова пронзительно кричит, словно ее пытают. Слышен и голос потише, взрослый, — его сестра пытается успокоить Грейс.

Малколм вздрагивает в ужасе. Голос Солли, сын наверху, он тоже кричит, почти визжит. Соломону всего семь, и кто-то пытается его успокоить, но кто? Взбегая по лестнице, Малколм спотыкается о выцветший турецкий ковер, который весь в складках, крики становятся громче, в середине коридора он толкает скрипучую дверь и видит Соломона — в футболке и шортах цветов футбольного клуба “Челси”. Обычная мальчишеская комната — стеганое одеяло “Челси”, лего-динозавры. Солли сидит на полу, а позади него на кровати сидит их сосед Сэм.

Ноги у Сэма расставлены, он держит Соломона, крепко обхватив руками, мальчик словно в клетке, словно оплетен смирительной рубашкой, будто мальчик обезумел, будто Сэм боится, что стоит выпустить Соломона, и тот сотворит нечто ужасное — с собой, с домом, со всем миром.

В комнате свищет сквозняк. Малколм смотрит на окно, что выходит на лес, оно разбито. Поблескивающие острые стеклянные клыки точно демонстрируют — окно расколотили изнутри, из комнаты. Малколм уверен, что это сделал Соломон.

Он требовательно смотрит на Сэма: “В чем дело?” Но загорелое, сосредоточенное лицо Сэма обращено к мальчику, которого он цепко держит.

— Господи, Сэм, что произошло?

Сэм переводит взгляд на Малколма, и Соломон тут же пытается вырваться, он лягается, отчаянно молотит в воздухе кулаками.

— Папа, скажи ему, чтобы он меня отпустил! Скажи, чтобы отпустил!

— Сэм, какого черта?

У Сэма измученный вид — взрослый мужик, с трудом удерживающий семилетку.

— Слава богу, ты приехал.

— Да что происходит?! Молли позвонила, но…

Сэм выдыхает, качает головой:

— Она и мне звонила, приятель. Я сразу примчался. Это продолжается, наверное, уже час. Окно… кухня… господи…

— Папа! Это она виновата!

— Кто, Соломон? И в чем?

Но его сын только трясет головой, выкрикивая что-то бессвязное, лишенное смысла. Он просто кричит. Вопит, будто одичавшая собака, будто лиса в зимнем тумане. Зрелище пугающее.

Снова и снова пытается вырваться, бьется, рвется из рук Сэма, зверек в силках, и Сэм беспомощно смотрит на Малколма, словно говоря: это твой ребенок, твой сын, твои жуткие дела, я стараюсь как могу, но разобраться со всем этим должен ты.

Малколм кивает и опускается на колени перед сыном.

— Хорошо, Соломон, хорошо. Сэм сейчас отпустит тебя, если ты обещаешь успокоиться.

Милое лицо мальчика сводит судорога. Страдальческое лицо, глаза полны слез, готовых вот-вот хлынуть. Маленький храбрец, пытающийся совладать с ужасом и горем. Он будто снова и снова выслушивает новость о маме — как в то утро, когда ее обнаружили на берегу залива. Малколм никогда этого не забудет, не забудет аккуратную кровавую полосу через все ее лицо, точно она отважный воин из племени апачей, готовый к битве и смерти. Что она поняла в свои последние минуты? Знала ли, кто сделал это и почему?

— Соломон, ты можешь дать честное слово, что успокоишься, если Сэм тебя отпустит?

Мальчик затихает. Ветер со свистом задувает в разбитое окно, и Малколм отстраненно думает, что еще в доме разбито и сломано.

Соломон умоляюще смотрит на отца, он ждет, чтобы его подбодрили, утешили. Малколм улыбается со всей отпущенной ему теплотой.

— Все хорошо, Соломон, все хорошо… Сэм тебя отпустит.

Сэм медленно расцепляет руки, открывает клетку. Мальчик на свободе. Он волен бегать по дому, волен разнести все вокруг вдребезги. Но Соломон на коленях ползет по ковру, ныряет в объятия Малколма и затихает.

Малколм чувствует, как сердце сына несется вскачь, но сам мальчик неподвижен. Малколм нюхает волосы Солли: трава, солома и ваниль. Думает: “Сладкий запах твоих детей, может, только и есть на свете единственное хорошее”. Особенно если мать умерла.

Малколм качает Соломона, приговаривая:

— Все нормально, все нормально. Теперь все хорошо. Все хорошо. Папа с тобой. Все хорошо.

Соломон кивает и что-то бормочет. Сэм говорит:

— Они так ужасно дрались! Нам пришлось их разнимать.

— Господи.

Малколм укачивает своего семилетнего мальчика словно младенца.

— Что случилось, малыш?

Соломон шепчет — едва слышно, давясь слезами:

— Это ее. Это она. Грейс. Это она… положила его назад.

— Что?

— Зеркало. Хрень, которая показывает всякую хрень.

— О чем ты?

— Я нашел зеркало на кровати, ненавижу его, а она засмеялась и сказала, что я дурак, а я кинул его в окно, а потом мы стали драться и кое-что сломали, а потом, а потом…

— Что?

Солли затихает. Высвобождается из отцовских объятий и отодвигается. Теперь он больше похож на старичка — обхватил колени, кисти рук безвольно повисли, рыжие волосы упали на лоб, взгляд устремлен вниз.

— Папа, она сказала, что это я убил маму. Что я столкнул ее, потому что она больше любила Грейс. Это же… это неправда? Она врет, всегда врет.

Малколм неотрывно смотрит на Соломона, бросает взгляд на Сэма, потом снова смотрит на своего мальчика, на взъерошенные медные волосы, на перечную россыпь веснушек. Что ты ответишь, отец, который виновен? Что ответил бы любой другой человек? Сэм Беренсон сидит багровый, подавленный, а может, перепуганный.