Тяжелое, томное упоение разливается по моему телу, когда Тирнон раздвигает мои бедра, его пальцы касаются чувствительной кожи под коленями. Когда он опускает голову, я запускаю пальцы в его волосы, уже дрожа от желания.

Проводя по мне языком, он находит ритм, лаская, поглаживая и дразня. Когда он касается клитора, я стону и дергаю его за волосы. Тирнон хрипло рычит, доводя меня до еще большего возбуждения.

Весь остальной мир исчезает, и я могу думать только о том, как его рот ласкает меня, как его руки сжимают мои бедра, о том, какие удовлетворенные звуки он издает.

— О боги, о боги, о боги...

Мой оргазм пронзает меня, и я бьюсь в его руках, испытывая наслаждение. Тирнон продолжает, пока я не обмякаю, мое тело дрожит от удовольствия. Когда он поднимает голову, его глаза светятся порочным восторгом.

— Я скучал по твоему вкусу, — шепчет он, снова опуская голову, чтобы покрыть поцелуями внутреннюю часть моих бедер. — Я скучал по тихим звукам, которые ты издаешь.

Мои щеки вспыхивают, и он улыбается мне. Но его лицо пылает от желания.

Я тянусь к нему, он сбрасывает свои штаны и становится на колени между моих бедер. Я издаю один из тех тихих стонов, и его улыбка становится еще шире.

— Я хочу тебя. Сейчас же.

Он медленно входит в меня, и я обхватываю его ногами за талию, двигая бедрами. Он не торопится, выходит, толкается глубже, снова выходит. Когда он наконец оказывается во мне, он стонет.

— Помнишь, как мы занимались этим в последний раз? Перед тем, как я ушел? — Его голос низкий и хриплый, и он снова выходит, а затем проникает глубже.

Обхватив его руками, я подаюсь навстречу, желая большего.

Он сжимает ладонью мое лицо, чтобы поцеловать, и я ахаю у его губ, когда он входит в меня полностью.

— Я помню, — шепчет он, двигая бедрами, а я отчаянии тяну его ближе. Наслаждение обжигает меня изнутри, низкое и настойчивое, пока я не начинаю задыхаться.

— Ты знал, что это будет в последний раз? — на выдохе спрашиваю я.

За несколько дней до «Песков» мы встретились с Тирноном после тренировки. Мы боролись, как дети, а потом занимались любовью с безудержной радостью двух людей, у которых было все время в мире.

Мысль о том, что он мог притворяться...

Тирнон замирает.

— Нет. Есть так много вещей, которые я бы сделал по-другому, Арвелл. Но тот день... Я переживал его мысленно тысячу раз. У тебя в волосах была трава, твои глаза блестели. Я поддразнивал тебя, что ты используешь меня, чтобы унять волнение. Ты ответила мне, что ожидаешь от меня большего, чем просто унять волнение. К тому времени, когда мы закончили, ты совершенно расслабилась.

Мои глаза наполняются слезами, и Тирнон утыкается носом в мою щеку.

— У меня получилось.

Я смеюсь над его самодовольной улыбкой, и он снова прижимается ко мне. Он покрывает мое лицо поцелуями, его рука скользит между нами, и я задыхаюсь от прилива удовольствия.

Он снова ласкает меня, проникая глубже. Внезапный всплеск ощущений заставляет меня стонать, и его глаза темнеют.

Губы Тирнона впиваются в мои, наши языки переплетаются, тела сливаются воедино. Он входит снова и снова, его ритм толкает меня все выше, его пальцы ведут меня к грани блаженства.

И все же оргазм наступает почти неожиданно. Он проносится сквозь меня, нарастая снова и снова, пока я содрогаюсь в его объятиях. Тело Тирнона напрягается, он проникает глубоко и замирает, когда кончает в меня.

Нас обоих потряхивает, и он опускается на меня, на мгновение наваливаясь всем своим весом, прежде чем откатиться в сторону. Ни один из нас не произносит ни слова, но его рука скользит по моей спине, когда я прижимаюсь к нему.

Он обнимает меня всю ночь, согревая и утешая своим присутствием. А когда я просыпаюсь, его уже нет.

***

В оцепенении я принимаю душ, заплетаю влажные волосы в косу и смотрю на свой сигил.

Если бы я знала, как контролировать свою силу, у меня, возможно, был бы шанс на ужине императора. Я могла бы использовать воду Тиберия, чтобы затопить комнату после того, как убью императора, и обеспечить себе несколько минут для побега.

Я не голодна, но все равно отправляюсь на завтрак и сажусь рядом с Микой, который кивает мне в знак приветствия.

— Праймуса здесь нет, — без всякой необходимости говорит он.

— Я заметила.

— Если бы он был здесь, он бы сказал тебе поесть.

Я скалюсь на него.

— Тогда хорошо, что его здесь нет.

Он кладет локоть на стол и подпирает рукой подбородок.

— На вас двоих так интересно смотреть...

— Мика. — в голосе Нерис звучит предостережение, когда она опускается на свободное место рядом со мной. Она изучает мое лицо. — Ты выглядишь измученной.

Я пожимаю плечами, а она качает головой, протягивая мне кусок лепешки и фрукты. Вздохнув, я откусываю кусочек.

Дейтра и империум по имени Долен шепчутся в другом конце стола, а Орна сидит и смотрит на пустой стул напротив нее.

Стул Луциуса.

Мейва входит в столовую, и наши взгляды на мгновение встречаются, прежде чем она отворачивается, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Я не могу этого сделать. Поднимаясь на ноги, я игнорирую устремленные на меня взгляды и направляюсь к Дейтре, роняя написанную мной записку рядом с ней.

Я прошу об услуге.

Она просматривает инструкции и быстро кивает мне. Хорошо. Она позаботится о том, чтобы Леон не приближался к дворцу.

Я почти дохожу до императорских покоев, когда снова чувствую это.

Тот же всепоглощающий страх. Холод, пробирающий до костей. Осознание того, что кто-то — или что-то — наблюдает за мной.

Я останавливаюсь и едва дышу. Кожа на моих руках покрывается мурашками, которые устремляются к основанию шеи.

— Помоги мне.

Мой желудок сжимается. Я должна была кому-нибудь рассказать. Должна была проглотить свою гордость, преодолеть страх и признаться, что слышу странные голоса.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

Мое сердце замирает, затем начинает бешено колотиться в груди, пульс стучит в ушах.

Этого не может быть. Я знаю, что этого не может быть. И все же...

— Грейдон?

Невозможно.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

Ужас царапает горло, рот становится сухим, как песок. Это был голос Грейдона. Тот самый голос, который всегда шутил и находил добрые слова. Я не очень хорошо его знала, но не сомневалась, что он был хорошим человеком.

То же самое тянущее чувство охватывает меня, и на этот раз я заставляю себя двигаться, отказываясь поддаваться инстинкту застыть на месте.

Первый шаг — самый трудный. А потом я срываюсь на бег, позволяя этому ощущению вести меня.

К нему.

Я не понимаю. Я видела его тело.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

Я дрожу, игнорируя желание зажать уши руками.

— Кто? — спрашиваю я вслух.

Ответа нет. Я следую за этим ледяным присутствием, пока не оказываюсь рядом с кварталом Империуса, и смотрю на глухую стену. Я не позволяю себе колебаться. Глубоко вздохнув, я прижимаю руку к стене, и она распахивается, открывая тускло освещенный коридор.

Я вхожу в коридор, и дверь за мной закрывается. В нос ударяет гнилостный запах разложения, и я иду по коридору, спускаюсь по лестнице, пока отвратительный запах становится все сильнее. Я дышу ртом, открывая дверь внизу лестницы.

Семь столов, на каждом из которых лежит тело. Каким-то образом я оказалась в морге. Но здесь нет других гладиаторов — тех, кто погиб на арене. Это все люди, которые были найдены мертвыми в Лудусе.

Трое из них были обнаружены до моего прибытия, когда другие гладиаторы уже приступили к тренировкам. У сотен людей могла быть возможность убить их — а может, и больше, в зависимости от того, сколько людей знают о скрытых туннелях.

Я делаю шаг ближе и мужественно подавляю очередной рвотный позыв. Запах горький, с металлическим привкусом, с легкой кислинкой и оттенком дыма. В воздухе чувствуется сырость, как от плесени, с едва уловимым намеком на застоявшуюся гниль. Тошнотворный привкус застревает в горле.