Позади нас раздаются одобрительные возгласы. На верхних рядах трибун, где теснятся беднейшие граждане, стражи бросают в толпу буханки хлеба.

— Арвелл, — зовет Мейва и машет рукой из сектора справа от нас.

— Я сейчас вернусь, — говорю я.

— Веди себя хорошо, — говорит Мика. — Тирнон будет недоволен, если с тобой что-нибудь случится.

Я морщу нос, а он смеется.

Кейсо и Гарет сидят справа от Мейвы, а я подсаживаюсь к ней слева.

— Выглядит так… будто ты близка с Праймусом, — шепчет Мейва.

У меня внутри все переворачивается.

— Да. Хм. Я убедила Империус принять меня. В качестве их новобранца.

Ее глаза расширяются.

— Я не знала, что ты хотела вступить в Империус. Поздравляю, Арвелл.

Вина пронзает меня. Но занять ее место было, вероятно, моим единственным шансом подобраться к императору достаточно близко, чтобы убить его. Однажды я заглажу свою вину перед ней. Я сделаю все, что потребуется.

— А Праймус? — Ее глаза прищуриваются, когда я открываю рот. — Я видела, как ты... болтала с ним. Праймус ни с кем не болтает.

Я бросаю взгляд на Кейсо и Гарета, но они заняты спором о лучших колесничих.

— Я знаю Праймуса с юности. Только недавно я выяснила, кто он такой, и он присматривает за мной. — Вероятно, из-за чувства вины за то, что бросил меня, но я не упоминаю об этом.

Глаза Мейвы расширяются.

— У тебя есть к нему чувства?

— Нет, — быстро отвечаю я. Слишком быстро.

Ее брови взлетают вверх, а мои щеки вспыхивают.

— Мои чувства… сложные.

Мейва качает головой.

— Может, меня и привлекают женщины, но даже я могу признать, что Праймус — прекрасный образец мужчины, даже если он вампир. Но... ты знаешь, чем это чревато.

Никаких детей. Никогда.

Несмотря на то, что я не собираюсь заводить детей с Тирноном, эта мысль угнетает, и Мейва толкает меня локтем, меняя тему разговора.

— Мы сегодня переехали в квартал новобранцев. Теперь у нас есть отдельные комнаты. Я знаю, что ты переедешь в квартал Империуса, но ты должна навестить нас.

— Я так и сделаю.

— Знаешь, они уже готовят квартал гладиаторов к следующему раунду. В моем родном городе только что закончились «Пески». Это значит, что через несколько месяцев здесь начнут тренироваться новые гладиаторы.

У меня скручивает живот. Еще больше гладиаторов для развлечения императора. Еще больше гладиаторов, которые будут сражаться и умирать за него, а потом, если им повезет, станут новобранцами. От меня не ускользнуло, что даже с ограничением их скорости и силы ни один вампир не погиб во время «Раскола». Мне посчастливилось избежать сражения с вампиром, но другим повезло меньше.

Для императора это всего лишь игра. Всего лишь способ продолжать наслаждаться превосходством вампиров. Когда я жила в Торне, я была слишком занята выживанием, чтобы заботиться об этом. Но оказавшись здесь я поняла, как император играет с отмеченными сигилами, даруя ровно столько силы, сколько ему выгодно.

Я глубоко вдыхаю, а затем медленно выпускаю воздух из легких.

— Я просто благодарен, что нам не придется снова выходить на арену, — бормочет Гарет.

Мейва перегибается через Кейсо и недоверчиво смотрит на Гарета.

— Ты слышал Найранта. Сейчас мы новобранцы. Еще не гвардейцы. Даже на ранних этапах подготовки в гвардию Президиума те, кто не устраивает императора, могут быть убиты одним движением его большого пальца. И множество новобранцев гибнет на тренировках — или когда снова выходит на арену.

Гарет хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

— Народ интересуется гладиаторами, которые становятся гвардейцами. Нашими тренировками. Император продолжает заставлять тех, кто проходит обучение, выходить на арену и время от времени устраивать представления. И он не плачет в подушку, если мы погибаем во время этих боев.

В тоне Мейвы есть что-то новое, чего я раньше не слышала. Возможно, горечь. Недели, проведенные здесь, изменили ее. Она больше не та жизнерадостная девушка, которую я встретила в первый день. В глубине души я рада. Та девушка умерла бы через несколько дней.

Но я также скорблю об этой перемене.

— Смотрите, — говорит Кейсо, — гонки вот-вот начнутся.

В дальнем конце дорожек появляется магистрат, наклоняется и бросает белую салфетку.

Ворота распахиваются. Появляются четыре колесницы, каждая окрашена в свой цвет — красный, белый, синий и зеленый. Они летят вперед, внезапным взрывом движения и звука, и толпа разражается радостными криками, заглушая грохот колес по утрамбованной земле. Копыта лошадей врезаются в землю, поднимая песок и грязь. Ветер треплет мои волосы, унося с собой крики колесничих и треск их кнутов.

Каждый колесничий управляет четырьмя лошадьми, которые с дикими глазами мчатся по длинной стороне арены, натягивая упряжь. Зеленая колесница немного вырывается вперед перед поворотом, колесничий наклоняется влево.

Преимущество обеспечивает ему пространство, необходимое для широкого поворота, но он немного теряет его, когда синяя колесница занимает место на внутренней стороне гоночных дорожек.

Гарет качает головой.

— Семь кругов. Зеленая колесница вырвалась вперед слишком рано.

— Не слишком, если он сможет удержаться впереди, — говорит Мейва, и Гарет бросает на нее такой покровительственный взгляд, что мне хочется ударить его по горлу.

Однако Гарет прав, и зеленая колесница отстает, толкаясь с белой и красной. Толпа стонет.

Колесницы снова приближаются к повороту, готовясь зайти на второй круг. Но белый колесничий направляет своих лошадей, толкая красную колесницу к каменной стене в центре. Лошади скачут все ближе и ближе. Лицо красного колесничего искажается от слепого ужаса, когда он борется за пространство, его колесница находится в нескольких дюймах от камня, который может разбить его колесо.

Мое сердце колотится, ногти впиваются в ладони. Добром это не кончится.

Красная колесница пытается отстать, но белая замедляется вместе с ней, оставаясь рядом, колесничий оскаливается в дикой улыбке.

Возница красной колесницы напрягается, его лошади вскидывают головы, отчаянно пытаясь освободить место. Но им некуда деваться. Колесо ударяется о камень, и колесница переворачивается, увлекая за собой возницу.

Зрители ахают, когда возничий исчезает под своей колесницей. Но я успеваю заметить, что его рука сжимает рукоять кинжала. Он пытается освободиться от веревок, обвязанных вокруг его тела.

Лошади выносят его из-за поворота, все еще волоча за собой. За ними поднимается облако пыли, и возничему удается выбраться из колесницы и перекатиться по дорожке, едва не попав под зеленую колесницу и ее лошадей, мчащихся на него.

Мои легкие болят, и я медленно, прерывисто выдыхаю. Лошади красной колесницы все еще мчатся, обезумевшие. Они огибают следующий поворот, и пустая колесница подпрыгивает один раз. Дважды.

Колесница вылетает с трассы, скользя по дорожкам. Затем она разворачивается, когда лошади едва не сталкиваются с синей колесницей, идущей впереди них.

Красная колесница снова возвращается на дорожку и врезается в одну из статуй в центральном барьере. Статуя шатается, но остается на месте, хотя тяжелое ожерелье на шее Умброса рвется, и бесценные драгоценности разлетаются по дорожкам.

— Нет, — говорит Мейва.

— Уверена, у императора их еще много, — бормочу я, все еще сосредоточенная на вознице красной колесницы. Он свернулся у ног одной из золотых статуй и не двигается.

— Нет. Смотри. — Мейва указывает пальцем. Несколько зрителей дерутся со стражами на краю дорожек. Все больше людей ввязываются в драку, и городские стражи начинают стягиваться к месту потасовки от соседних секторов.

Двое мужчин пользуются моментом и перепрыгивают через ворота.

Я качаю головой.

— Они сумасшедшие. Они не могут думать, что им сойдет это с рук.

— Они пьяные. И отчаянные, — резко отвечает Мейва. — Нельзя положить хлеб перед голодающим человеком и ожидать, что он не откусит кусок.