У меня внутри все сжимается. Боги, как я скучала по этому. Как я скучала по нему.

Его поцелуй становится нежным, его вздох полон желания. Когда он поднимает голову, в его глазах такая глубокая, невыразимая печаль, что я обнимаю ладонью его за щеку. Он пытается улыбнуться, сжимая мою руку.

— Нам нужно идти.

Я не могу ответить из-за комка в горле. Поэтому я киваю, позволяя ему отвести меня обратно в мою комнату, где я беру свою сумку, оружие, кошелек с монетами и зеркало.

Следуя за Тирноном, я с интересом наблюдаю, как он направляется в одну из спален в своих покоях, где прислоняется к щели в стене. Стена медленно открывается, и я поднимаю бровь.

— Ты знаешь Джораха?

Отпустив мою руку, он жестом приглашает меня войти в темный коридор.

— Кто такой Джорах?

Я изучаю выражение его лица, но в нем нет и намека на мужчину, который только что прикасался ко мне с такой заботой.

— Неважно.

Пока мы идем по длинному коридору, повисает неловкое молчание. По крайней мере, для меня оно неловкое. Я не знаю, что он думает обо всем, что я ему только что рассказала. И не хочу знать.

Лжец.

Я отгоняю тихий голос в голове и ускоряю шаг. Вокруг царит зловещая тишина, лишь несколько эфирных ламп освещают путь. Коридор невероятно узкий, и в некоторых местах нам приходится поворачиваться боком, чтобы пройти. Стены выложены старым, сухим камнем, местами потрескавшимся, и, клянусь, я слышу тихий шепот голосов.

Если бы я была одна, я бы сошла с ума от страха. Присутствие Тирнона помогает держать себя в руках. Если что-то нападет на нас, я оставлю его разбираться и убегу со всех ног.

Тот поцелуй... Я знаю, что это был за поцелуй.

Это было прощание. Горечь наполняет мой рот. По крайней мере, на этот раз я знаю, что расставание приближается. По крайней мере, это не будет шоком, болью, которая никогда не покидает меня. По крайней мере, я не буду обманывать себя, воображая, что все это временно и я увижу его снова.

Возможно, несколько раз в год Тирнон будет заново переживать этот поцелуй и думать обо мне. Но он все равно будет жить дальше, со своими друзьями, со своей жизнью и со своей ролью Праймуса при императоре, ответственном за страдания стольких людей.

Рассказав ему обо всем, что со мной произошло, я заново пережила те мрачные дни. И эти воспоминания вновь разожгли огонь моей ярости.

Мы молчим.

Раньше мы часами проводили время в тишине. В счастливой тишине. В комфортной тишине. В той тишине, которая бывает между двумя людьми, когда им не нужно делиться своими мыслями, потому что каждый знает их досконально.

По крайней мере, я думала, что у нас было именно такое молчание.

— Я не хотел уходить от тебя, — говорит Тирнон, внезапно останавливаясь в нескольких шагах от меня.

Я на долгое мгновение позволяю его словам повиснуть в воздухе.

— Тогда почему ты сделал это?

Он не отвечает.

Мой смех пропитан болью.

— Забудь.

Он издает грубый, нетерпеливый звук, и я почти уверена, что сейчас это произойдет. Он извинится. Расскажет, почему ушел. Объяснит хоть что-то.

Вместо этого он вздыхает, шагает вперед в полумрак и нажимает на какое-то скрытое устройство в стене.

Разочарование борется с яростью. Я выбираю ярость, прохожу мимо него и выхожу на прохладный, свежий воздух.

Холод приятно ощущается на моей разгоряченной коже. Я вдыхаю его полной грудью и отворачиваюсь, избегая взгляда Тирнона, который ведет меня на улицу.

Мир вдруг кажется слишком большим после столь долгого пребывания в Лудусе или на арене. Даже для посещения императорского дворца, мы пользовались подземными туннелями.

В отличие от Торна, в этой части города нет инсул. Богатым людям не приходит в голову жить в квартирах, и я не могу удержаться от восхищения, когда мы проходим мимо обширных поместий, шикарных особняков и закрытых вилл.

Вот что на самом деле дает богатство. Пространство.

— Это дома императора? — спрашиваю я.

Тирнон качает головой.

— В основном они принадлежат Совету вампиров, Синдикату отмеченных сигилами и их родственникам.

— Здесь так тихо. — Это еще одна вещь, которую дает богатство. Покой.

— Нам повезло. Многие гвардейцы, которые обычно патрулируют этот район, были вызваны на ассамблею. Тиберий Котта пытается склонить хранителей сигилов проголосовать за его реформы.

Перед глазами появляется лицо Тиберия, его глаза, окруженные морщинками, когда он рассказывал о своем детстве в Торне. Надеюсь, однажды у меня будет возможность поблагодарить его за парму, которая спасла мне жизнь на арене.

— Какие реформы?

Тирнон бросает на меня взгляд, но я прищуриваюсь в ответ. Сейчас я готова отвлечься на что угодно.

— Он пытается заручиться поддержкой обычных людей. Он хочет, чтобы они получили право голоса.

Я смотрю на него в изумлении. Много лет назад, задолго до рождения моей матери, каждый гражданин империи имел право голоса. Затем, без предупреждения, это право было отнято. Вот в чем особенность прав — ты не осознаешь, что считаешь их само собой разумеющимися, пока однажды не просыпаешься и понимаешь, что они больше не являются правом. Они становятся привилегией, предназначенной для других людей.

— Ты думаешь, это произойдет?

Он пренебрежительно пожимает широкими плечами.

— Предполагается, что Синдикат отмеченных сигилами и Совет вампиров должны представлять интересы народа, включая обычных людей. Сомневаюсь, что они поддержат попытку Котты урезать их власть в какой-либо форме. К тому же император лишил обычных людей права голоса в наказание за попытку восстания. Маловероятно, что он вернет им это право, даже если Синдикат проголосует за то, чтобы довести законопроект до его сведения.

Он прав. Реформы Тиберия, скорее всего, носят символический характер. И все же, впервые я чувствую проблеск надежды для этой империи. Приятно осознавать, что такие люди, как Тиберий Котта, борются за лучшее, более справедливое существование для самых бесправных из нас. Даже если меня здесь не будет, чтобы это увидеть.

— Ты знал, что он стал моим покровителем? — шепчу я.

Тирнон бросает на меня резкий взгляд.

— Правда?

— Моя тренировочная парма разлетелась бы на куски, когда я сражалась с Максимусом. Парма Тиберия спасла мне жизнь. И он подарил мне новый меч.

Я замолкаю, когда мы идем по самым богатым кварталам города, оба закутанные в плотные плащи, а Тирнон использует свои обостренные чувства, чтобы мы не пересеклись с городскими стражами.

Каждый раз, когда мы останавливаемся, чтобы пропустить их, я вдыхаю аромат зелени, исходящий от огромных деревьев, растущих вдоль каждой улицы. Я любуюсь цветами, представляя, как они выглядят днем. Статуи богов на каждом углу дают понять, в каких кварталах живут вампиры, а в каких — отмеченные сигилами.

— Должно быть, Торн шокировал тебя после такой роскоши, — бормочу я, когда Тирнон жестом показывает, что можно продолжить путь. — Поэтому ты решил сбежать? Ты хотел посмотреть, как живут самые бедные из нас? Или это была какая-то форма протеста против твоего отца?

Он рассказывал мне, что его отец был богатым торговцем, поглощенным делами, и редко присутствовал в жизни своего сына. Иногда Тирнон приходил ко мне с опущенными плечами и отсутствующим взглядом. В такие дни я знала, что его отец проявил интерес и нашел своего сына недостойным.

Однажды, когда я плакала из-за того, что у меня нет отца, и из-за того, что моя мать не могла рассказать мне, кто он, Тирнон нежно вытер слезы с моих щек и сказал, что лучше вообще не иметь отца, чем иметь такого, который сожалеет о твоем существовании. Он находил утешение в своем брате, пока и эти отношения не испортились.

Тирнон смотрит прямо перед собой.

— Я не буду обсуждать это с тобой.

Из меня вырывается издевательский смешок.

— Конечно, не будешь. Это потребовало бы честности, а мы оба знаем, что ты на это не способен. — Мы находимся недалеко от городских стен, но я едва могу их разглядеть сквозь пелену слез. Я моргаю, чтобы избавиться от нее.