Голос Кирана звучит резко, без намека на шутку:

– Серьезно? Я просто пытаюсь убедиться, что тебя не утащит какой-нибудь ебнутый сталкер-маньяк. А ты играешь в кошки-мышки, хотя я даже не вышел на площадку.

Он прав. Я это прекрасно понимаю… но слышать все равно не хочу. Ни спорить, ни кидать трубку, ни кричать – мне сейчас вообще не до разборок. Да и по-честному, я ведь действительно задела его в тот день. Пожалуй, я перед ним в долгу.

– Он провожает меня домой в те дни, когда мы заканчиваем в одно время. Потому что он добрый. И высокий. И крепкий. Я не пытаюсь вызвать у тебя ревность, просто говорю, что с ним на улице ко мне точно никто не подойдет. А когда он задерживается на работе, я иду одна. Поверь, Киран, со мной случалось и похуже, чем ночная прогулка по городу. Я справляюсь.

Я упрямо отвожу взгляд, потому что не хочу снова видеть в его глазах ту реакцию, которую он теперь так часто прячет за тишиной.

– Роуэн, поговори с Кларой и скажи, в какой день Ретт может остаться у меня с ночевкой. Я подстроюсь под любой, – бросаю вслух.

Он молчит. А Киран только успевает сказать:

– Мо…

Я сбрасываю вызов, прежде чем он успевает договорить.

Провожу пальцами по глазам, стирая не только усталость, но и раздражение. Мысли перескакивают с Кирана на маму. Она вчера написала, чтобы узнать, как у меня дела… А я скучаю по ней до боли. Сейчас встречаться стало еще опаснее, чем раньше, и от этого только хуже. В голове каша из-за парня, а мама даже не может приехать, чтобы взглянуть на него и сказать, что делать. Да и не сможет, он ведь вообще ничего о ней не знает.

Между нами до сих пор столько тайн. И я без понятия, когда вообще будет подходящее время, чтобы рассказать ему все… или захочу ли я это делать вообще. Это моя история. И я не обязана ею делиться. Если мама меня чему и научила, так это вот этому, что никто не имеет права требовать мою правду. А мы с Кираном сейчас даже не разговариваем. В голове бардак. Я злая, усталая, голодная и на грани слез. Мне нужен душ и тишина. Только я и моя комната. Разгребу все завтра.

* * *

Я приняла душ, натянула свои любимые уютные треники, заказала еду на вынос из лучшей семейной пиццерии, а потом устроилась на диване, укутавшись в теплый плед, и включила какое-то безмозглое реалити-шоу. Вот именно этого мне и не хватало, немного времени для себя, чтобы все обдумать, переварить, прийти в себя. Позже, когда я начинаю засыпать, звонит телефон. Взглянув на экран, я без колебаний жму на кнопку «отклонить».

Телефон снова начинает вибрировать. Раздраженная и полусонная, я смахиваю, чтобы ответить:

– Что?

– И тебе привет, ворчунья. Где ты?

Его голос проникает в меня, как самый крепкий алкоголь, и я моментально чувствую, как внутри начинает приятно звенеть от головы до пят.

– Дома. А что?

– Отлично. Я сейчас приеду, нужно поговорить.

Меня сбивает с толку его прямолинейность:

– Эм… ладно. Я вообще-то уже собиралась спать, но, пожалуйста, вваливайся без приглашения.

– Звучит идеально. Я поднимаюсь по лестнице. Не вставай, сам зайду.

Он сбрасывает звонок.

Я смотрю на потухший экран телефона, до сих пор в полушоке от его наглости. Медленно поднимаюсь и сажусь, опираясь спиной на край дивана, не сводя взгляда с входной двери. Проходит всего несколько секунд, как она распахивается, и передо мной появляется самый красивый, но одновременно самый сломленный мужчина, которого я когда-либо знала. Его голова опущена, лицо и весь вид кричат о поражении. Он ничего не говорит. Просто запирает за собой дверь, подходит, скидывает обувь и ложится мне на ноги, укладывая голову прямо мне на колени. Мои пальцы сами собой зарываются в его волосы, переплетаясь с прядями, и я начинаю мягко перебирать их, проводя по ним в спокойном, убаюкивающем ритме. Я молчу. Мы тогда разошлись на плохой ноте, но что-то явно случилось. Так что я подожду. Пока он сам не будет готов говорить.

Мы так долго лежим в тишине, что я уже начинаю думать, что он уснул. Но вдруг он произносит:

– Завтра годовщина смерти моих родителей.

Из всего, что я могла ожидать от него услышать – это было последнее.

Решив не перебивать и дать ему выговориться, я продолжаю гладить его волосы, не сбиваясь с ритма, а свободной рукой начинаю медленно проводить по его руке вверх-вниз, стараясь успокоить.

– Их убили те, кому не нравился мой отец и его дела. Они забрали их, держали в заложниках, пытали… а потом убили.

Он делает паузу.

– Они заставили моего отца смотреть, как мою маму пытают и насилуют перед тем, как убить.

Он замолкает, и в горле у меня все сжимается.

– Этого никто не знает. Даже мои братья. Они записали все на видео.

Он качает головой, голос становится глухим, почти безжизненным.

– Тогда я тоже дрался в подпольных боях.

Он медленно поднимает руку и берет мою. Сжимает крепко. Как будто только это держит его на плаву.

Он продолжает, двигаясь почти механически, словно каждое слово дается ему через силу:

– В ту ночь, когда мне прислали запись убийства моих родителей, у меня был назначен бой.

Он сглатывает.

– Я знал, что не должен это смотреть, но… все равно включил. На кассете не было ни метки, ничего. Я должен был понять, что это, прежде чем передать Маку.

Он замирает на секунду, и я чувствую, как напряженно сжимается его челюсть.

– То, что я там увидел… это не развидеть.

Он глубоко выдыхает.

– Но я все равно пошел на бой. Мне нужно было выплеснуть всю злость, которая бурлила внутри. Я победил. Но в какой-то момент все стало красным. Я вырубился. Они еле оттащили меня от него.

Он замирает, а потом чуть слышно:

– У меня немного сожалений в жизни, но это – одно из них. Мне не следовало тогда выходить на ринг. Вообще.

Я чувствую, как по щекам текут слезы. Этот мужчина, который никогда не позволяет себе сломаться на глазах у других, три года носил в себе этот груз, и выбрал меня, чтобы, наконец, выговориться. Он пришел ко мне, когда ему понадобилось безопасное место. И сопротивляться этому чувству, которое, я теперь точно знаю, мы оба испытываем – просто не имеет смысла.

Осторожно поворачиваю его голову, чтобы он лежал на спине и смотрел прямо в потолок, а потом склоняюсь и мягко прижимаюсь губами к его губам.

– Спасибо, что рассказал мне. Мне так жаль, что ты так долго носил это в себе один… Но теперь тебе не придется больше, Ки.

Он выдыхает неровно и садится, разворачиваясь ко мне:

– Спасибо. Что-то тянуло меня к тебе сегодня. Я понимаю, что мы… ну, как будто не совсем на одной волне, но…

– Нет, Ки, – тихо перебиваю я. – Мы на одной волне. Просто я боюсь той главы, в которой оказались.

– Думаю, мы оба боимся. Я не знаю, как все это делать. Я привык держать свою жизнь в секрете, существовать ради безопасности своих братьев или работы. Я не уверен, как быть с тобой… Но я точно знаю, что я хочу возвращаться к тебе каждый вечер.

И, в отличие от прошлого, это уже не пугает меня.

– Я тоже этого хочу.

Он улыбается, и мое сердце просто тает. Он притягивает меня в объятия, я устраиваюсь у него на коленях, обхватывая его бедрами.

– Так… это что теперь значит? – спрашиваю я.

– Это значит, что ты только что стала моей девушкой.

Прежде чем я успеваю сделать что-то большее, чем улыбнуться ему в ответ, его губы оказываются на моих, заявляя права.

Похоже, теперь я – девушка Кирана Бирна.

Глава 17

Киран

Прошло где-то две недели с тех пор, как мы с Бриттани стали официальной парой. Все ночи с тех пор мы проводим либо у нее дома, либо в моем пентхаусе. Я всеми способами избегаю братьев, кроме деловых вопросов, с той самой ночи в офисе. Они продолжают пытаться обсудить мой «срыв», будто бы я тогда устроил истерику. Бесит до чертиков. Это был не срыв, мать его. Я, вообще-то, взрослый мужик, а не семилетний пацан. Но, как обычно, мне не разрешено просто чувствовать – любая эмоция у меня тут же считается истерикой. Да пошли они. Именно поэтому я отказываюсь общаться с ними хоть о чем-то, кроме работы.