Я снова касаюсь ее губ, и в голове становится чуть тише, спокойнее.

– Откуда?

– Потому что у них самый свирепый, самый заботливый и самый любящий Папа Медведь на свете. Мы все такие счастливчики, что у нас есть ты. И мы все разрулим. Вместе. Ты больше не тащишь все на себе, помнишь? Теперь мы – это ты и я. Мы позаботимся о каждом. Дадим им тепло, защиту и любовь.

Господи, как же я люблю эту женщину. Всего один разговор, два целомудренных поцелуя, и я уже готов снова надеть маску и вернуться в бой. Но пока не можем. Нам не хватает еще одной важной вещи, прежде чем мы уйдем отсюда.

– В безопасности, обещаешь?

– Да, Роу. В безопасности. Обещаю.

Глава 38

Киран

Я что – разбился на байке? Мы попали в засаду? Почему все тело будто после лобового удара? В голове туман, а все внутри – тяжелое, как свинец. Звуки долетают до меня, будто сквозь толщу воды. Я изо всех сил пытаюсь всплыть к сознанию, но что-то тянет обратно в темноту. Почти сдаюсь, когда слышу голос, единственный, который я узнаю из тысячи, потому что слышу его уже двадцать один год. Мак. Я не понимаю, что он говорит, но по тому, как дрожит голос, как срывается на панике, ясно одно, он в ужасе и зовет меня. Напрягаю волю, через боль, будто мне грудную клетку раскаленным ломом пронзили, и, скрипя зубами, заставляю себя открыть глаза.

Похоже, никто еще не заметил. Братья стоят неподалеку, разговаривают вполголоса, напряженные, настороженные. Клара сидит на стуле рядом, держит Ретта у себя на коленях. Рядом со мной кто-то спит, уронив голову прямо на мою раскрытую ладонь. Нет, не кто-то – это Никс. Имя всплывает в сознании шепотом, будто издалека. Ее мучители. Райан. Ее мать. Мои братья. Что, черт побери, произошло? Держать глаза открытыми – адская пытка. Все тело просит обратно в бессознательность, просто еще на минутку. Я почти позволяю себе провалиться обратно, но вдруг по комнате проносится тихий голос Ретта – мягкий, детский, и поразительно четкий в этом мареве.

– Дядя Ки? Ты проснулся? Ты же не заснешь снова, да?

Ну вот и все. Сердце – в щепки. Через обожженное горло выдавливаю хриплый шепот:

– Нет, Медвежонок. Я не сплю.

Все, кроме Никс, тут же вскидывают головы. Комната взрывается голосами, все говорят разом, но я не свожу глаз с ее спящей фигуры и тихо бросаю:

– Шшш.

Мгновенная тишина.

– У меня раскалывается голова, и не смей ее будить. Она выглядит измученной.

Первым заговорил Мак:

– Она не отходила от тебя с тех пор, как тебя подстрелили. У нее сотрясение, но она все это время, пять гребаных дней, сидит в этом чертовом кресле.

– Сотрясение?! – прошептал я, почти сорвавшись на крик. – Вы о чем вообще говорите?

Все взгляды устремляются на Роуэна. Он медленно подходит к кровати, будто идет к дикому зверю, который может укусить в любой момент.

– Ки, ты вообще что-нибудь помнишь? Что случилось?

Очень хочется рявкнуть: «Да хрен его знает, может, ты мне расскажешь?!» – но сдерживаюсь. Он не виноват, что мне сейчас пиздец как больно.

– Ни хрена не помню. Говори уже, что, черт возьми, происходит.

Сердце на мониторе начинает колотиться как бешеное, пронзительный писк разрывает голову сильнее, чем раньше. Я действительно ни черта не понимаю, что с ней произошло, и это пугает больше всего.

– Мы поехали забирать Райана у того ублюдка, биологического отца Никс, – начинает Роуэн, голос дрожит, пропитан страхом. – Ее мать они тоже держали взаперти. Один из них – дружок папаши – ударил Никс по голове рукояткой пистолета… А потом выстрелил в тебя. В грудь. Пуля прошла в сантиметре от сердца. В одном, мать его, сантиметре, Ки.

– Со мной все нормально… – выдыхаю я, но сразу перехожу на шепот: – А с ней? Ее вообще кто-нибудь осматривал? Ей голову проверяли? Там нужно сделать ренген?

Монитор снова начинает пищать чаще, как будто повторяет за мной

– Она была первой, кто вернулся с Роуэном, как только тебя прооперировали, – отвечает Мак, и в голосе у него слышится недовольство. – Я лично видел, как она покидала это кресло всего пару раз, и то только в туалет. У нее серьезное сотрясение, Ки. Честно, ей самой бы в постель, а не дежурить рядом с тобой.

Я пропускаю мимо ушей его тон. Сейчас не до этого.

Моя Храбрая девочка начинает шевелиться рядом. Осторожно вытаскиваю ладонь из-под ее головы и начинаю массировать кожу на затылке. Сразу нащупываю шишку сбоку – четкая, тугая. Мысленно ставлю галочку: ни при каких обстоятельствах не трогать и настаивать на скане головы.

Наклоняюсь ближе и шепчу:

– Эй, Храбрая девочка.

Ее глаза распахиваются и тут же встречаются с моими.

– Ки…

Она часто моргает, будто проверяет – не сон ли это. Я был в отключке всего пять дней, а не пятьдесят. Почему все ведут себя так, будто я воскрес из мертвых? Стоит только выдернуть эти капельницы, и я на ногах.

Быстро оглядываю свою девочку, на правом виске у нее здоровенный кровоподтек. Глубокий, багровый. И снова внутри закипает ярость.

– Можно нам побыть наедине? – поворачиваюсь к братьям.

Четверо молча кивают и направляются к двери. Но один – нет, Мак остается стоять, скрестив руки на груди, сверлит меня взглядом, как будто я только что посмел что-то ужасное.

Все остальные выходят, пообещав скоро вернуться. А он не двигается с места.

– Я не уйду.

– Нет, уйдешь. – Спокойно, но жестко. – Хочешь, сядь прямо за дверью, но мне нужно поговорить с ней наедине.

Мак фыркает раздраженно, резко разворачивается и, наконец, уходит. Отлично. Разберемся позже. Сейчас – только она.

Поворачиваюсь к ней, мягче, чем до этого за весь день:

– Иди ко мне, Mo Stóirín.

Она молча забирается на кровать и устраивается у меня под боком, прижимаясь к правому плечу, левое занято проводами, датчиками и капельницами. И в ту же секунду я снова чувствую себя целым.

– Я думала, что потеряла тебя… Киран, я уже несколько дней живу в ужасе, все время казалось, что мне придется прожить остаток жизни без тебя. А я не смогу. Я многое умею делать одна. Я могу сражаться. Я умею постоять за себя. Я справлюсь с этим, но только если ты есть на этой Земле. Без тебя – нет. Я так люблю тебя, что просто не вынесу, если тебя не станет…

На последнем слове ее голос срывается. Ломается.

– Все хорошо. Я здесь, ты – здесь, с нами все в порядке. И я так чертовски горжусь тобой. Ты сама расправилась со своими демонами. Не каждый способен на такое… а ты смогла. Я так сильно тебя люблю, Феникс. Я вернулся ради тебя, детка.

– Что значит… вернулся? – ее голос дрожит.

– Я был с Па и Ма. Разговаривал с ними. Обнимал их. Я хотел остаться… правда хотел. Но не смог. Я не мог бросить тебя. Я должен был вернуться. Я поклялся остаться.

Я чувствую, как ее слезы пропитывают мой бок, горячими каплями стекая по ее щекам.

– Прости, что напугал тебя. Клянусь, с этого дня на каждом задании я буду в бронежилете. Без вариантов.

Она всхлипывает, но улыбается сквозь слезы, выдыхая со смешком:

– Думаю, даже если ты не захочешь, братья тебя сами впихнут в этот чертов бронежилет. Я боялась до чертиков… но они тоже. Вы же команда, Ки. Вы – единое целое. Без тебя им никак, так же как и тебе без них, когда вы не разговаривали друг с другом. Мак отсюда вообще не уходил. Деклан – только на работу. Роуэн – чтобы отводить и забирать Ретта из школы и укладывать его спать. Близнецы исчезают ровно настолько, чтобы успеть в школу и на тренировки, а потом – снова сюда. Даже тем, кому повезло остаться в коридоре, важен каждый час. Они не заходят, но просто хотят быть рядом. Ты даже не представляешь, насколько тебя любят, малыш.

– Может, меня и правда любят до безумия, и я за это благодарен. Но все, что мне нужно… это твоя любовь.

Она улыбается, утыкается носом мне в шею и прижимается крепче, будто боится, что я снова исчезну. В груди ноет. Теоретически, это, наверное, разрез по грудине. Но я-то знаю – не от него боль. А оттого, что она страдала целых пять дней, а я не мог ничего сделать. Не мог защитить, не мог утешить. Все это время за ней присматривали мои братья, потому что я лежал беспомощный… И вот именно от этого сердце и болит сильнее всего.