— Ну да, — кивнул я. — Именно в том и состоит задумка. Отпусти Петровича, тебе говорят!

Удивительно, но Аня послушалась. Будто подросток, которого зажопили за курением, через вздохи и закатывание глаз, но всё-таки. Сестра взяла первый попавшийся нож и одним ловким движением перерезала все верёвки.

Обретший свободу Петрович издал победный вопль, а затем с неожиданной прытью прыгнул вверх и приклеился к потолку. Затем обернулся и зашипел на Аню.

— Ну вот! — сестра указала на домового. — Я же говорила, что убежит! И как мне его теперь оттуда снимать⁈

Я же подошёл к сестре, вручил ей кофе «без всего» и попросил спокойно объяснить, что тут вообще происходит.

— Ладно, — Аня театрально вздохнула. — Только не смейся, ладно?

— Обещаю.

— Во сне ко мне приходил дедушка. Сказал, что ключ ко всему… вот тут я не совсем поняла к чему именно, но он именно так и сказал. «Ко всему».

— Я понял. Продолжай, пожалуйста.

— Ага. Короче, он сказал, что ключ ко всему находится у Петровича, но Петрович сам этого не знает и ничего не расскажет, потому что у него магическая амнезия и вообще блокирующие чары, чтобы враги ничего не выпытали, а чтобы снять эти чары, нужно заплести ему в бороду ленточки точно так же, как я это делала в детстве… ху-у-у-у, — у сестра закончился воздух. — Вот как-то так.

Я как мог переварил информацию. Посмотрел сперва на шипящего Петровича, потом на испуганную Женьку, потом на Аню и снова на Петровича. А затем задал, как по мне, вполне логичный вопрос:

— А почему сразу нормально сказать было нельзя? Просто объяснить в чём дело.

— А ты бы поверил в такую чушь?

Тут я не выдержал и расхохотался. Подошёл к сестре, обнял её по-братски, а дальше принялся объяснять, что мы в Венеции. И ладно бы просто в Венеции, так мы ещё и в Дорсодуро, так что такие сны вообще не редкость. А ещё, помимо прочего, это значит что дед хочет, чтобы мы его нашли. Или его самого, или как минимум его послания.

— Думаешь?

— Уверен. Кстати. Я не рассказывал, но дед оставил мне записку.

Я открыл гримуар, который всё это время лежал на рабочем столе, и протянул сестре пожелтевший клочок бумаги с бородатым смайликом. Аня жадно вчиталась в дедовы каракули, а потом… разозлилась.

— И ты молчал⁈

— Так ясен хрен, что я молчал, — улыбнулся я. — Несколько недель назад, между прочим, ты собиралась меня грохнуть по приказу наших горячо любимых родителей. Помнишь такой эпизод?

Аня виновато отвела взгляд в сторону, а потом всё-таки кивнула, признавая мою правоту. Я же оглянулся в поисках подходящего инструмента, взял швабру, а потом аккуратно начал тыкать ей в домового.

— Петрович, слезай!

— Не слезу!

— Ты же сам всё слышал только что! Слезай, говорю!

— Нет!

— Так надо!

— Надо-надо, — пробурчал Петрович. — Только ради Богдана Константиновича я это делаю, ясно⁈ Только ради него!

Дальше были размышления вслух о том, что насилия над собой домовой не приемлет, и оказывает нам большую-пребольшую услугу, за которую в один прекрасный день обязательно спросит. Но так или иначе Петрович спрыгнул с потолка и уселся на краю стола, приняв очень гордую и одновременно с тем обречённую позу.

А Аня с энтузиазмом принялась за дело. И теперь, когда сопротивления не было, дело заладилось. Уже через три минуты борода Петровича была украшена кокетливыми алыми бантиками. Домовой сидел с каменным лицом, изображая непоколебимое достоинство даже в такой ситуации.

Синьора Женевра прокомментировала, что у неё теперь самый красивый мужчина на свете, а мы с Аней ждали. По идее, что-то должно было произойти.

— Ну как? — спросил я у Петровича. — Как ощущения?

— Охренительные! — выругался домовой. — Давай мы тебе губы накрасим и я тебя о том же спрошу⁈

Короче говоря, ничего не происходило.

— Ну вот, — расстроилась сестра. — Я же говорила, что бред какой-то. Но! Должна была попробовать, ты же понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, призадумался и сказал: — Ленточки не те.

— То есть?

— То есть я точно помню из детства, как Петрович щеголял с этими ленточками, вот только цвета они были другого.

— Розовенькие, — кивнула Аня, подхватив мысль. — Ну да! Это идея! Думаешь, надо другие повязать?

— Уверен.

— Хорошо, — Аня развернулась на сто восемьдесят и решительно походкой двинулась прочь с кухни. — Я мигом!

— Э-э-э-э! — заорал ей вслед домовой. — А снять⁈

— Пусть остаются, — ласково сказала Женевра и прижалась в своему мужчине. — Они тебе очень идут.

— Всё! — пространство между лохматой бородой и лохматой головой стала пунцовым. — Мне нужен выходной! И отпуск! И молоко за вредность! И вообще, я буду жаловаться в общество по защите прав домовых!

— А такое есть?

Петрович на секунду опешил от моего спокойного вопроса и повернулся к Женьке.

— А правда? Есть?

— Есть профсоюз, — ответила та. — Давно уже, причём. Его дон Базилио курирует…

Тут на кухню, шлёпая тапочками, зашла заспанная Джулия. И первый же её вопрос, как по мне, был очень даже справедливым:

— Вы чего тут орёте? Вы время вообще видели?

— Точно! — спохватился я. — Время! — и мимоходом чмокнув девушку, побежал на выход.

Во всей кутерьме последних дней, я умудрился просохатить момент с морепродуктами. Команда Бартоломео и Рафаэле привезут всё по полному списку в течении дня, но прямо сейчас мне нужно было хоть что-то. Морики в Венеции любят, морики в Венеции ценят.

И потому путь у меня один — в хижину Матео. Прыгнув в гондолу, я за рекордные пятнадцать минут добрался до места, выскочил на пирс и бесцеремонно ввалился в хижину.

— Матео⁈

— Я здесь! — раздался крик сверху, из кабинета рыбака.

Там-то я его и застал. Матео сидел за столом, подперев щёку кулаком, и с невыразимой тоской смотрел в пустой аквариум.

— Опять пропал?

— А? — рыбак вздрогнул и перевёл на меня пустой взгляд. Затем сморгнул всю свою тоску-печаль, и разразился негодованием: — Нет-нет, не пропал. Сказал, что ему какое-то время нужно побыть одному, представляешь? Задвигал мне тут речи про личное пространство, гиперопеку и прочее-прочее… слов ведь каких понабрался, а⁈ Причём я ведь знал, что нельзя ему книжки по психологии читать! Личное, блин, пространство! Друг, называется…

Я тихонечко пережил очередной приступ охреневоза от дружбы рыбака с тунцом. Затем прокашлялся в кулак, сказал Матео что очень ему сочувствую, но на самом деле пришёл по делу.

— Рыбы нет, — отрезал рыбак.

Я понимающе кивнул, достал заветную монетку и передал её Матео.

— А так?

— И так нет! Нету рыбы, Артуро! Нету! У меня икряные дни настали. Икры много, её и бери.

— Ну допустим, — согласился я. — Икра это замечательно. А вот та рыба, в которой когда-то была это самая икра. Она где?

— Я же сказал! Икряные дни!

Я постоял немножечко, переваривая этот бред и минуя все стадии принял неизбежное. Икра, так икра.

— Ладно, давай, — сказал я и уже спустя пару минут грёб на своей гондоле обратно в ресторан. С двумя десятилитровыми майонезными ведёрками, доверху забитых ароматной зернистой икрой, на борту. Чья именно была икра Матео мне ответить затруднился, но на вид вроде бы нерка… хотя… лососёвая, и ладно.

Вернувшись в «Марину» я, не откладывая, сразу же занялся делом. Икру нужно было срочно засолить, пока не пропала. А делал я это по своему особому рецепту. Соли по минимуму, чтобы чувствовался непосредственно сам вкус икры, сахара совсем капельку, лимонный сок, чутка оливкового масла и… и-и-и-и-и…

— Коньячок, — улыбнулся я наливая через столовую ложку, добавил прямо в ведро с икрой благородного напитка.

На кой, спрашивается, ляд? А вот же! Этому меня ещё дед учил. Коньяк в рассоле сделает икринки упругими и хрустящими. Главное с ним не переборщить, чтобы ни вкус ни запах не задать, иначе это будет такое себе. Столовая ложка на полкило — самое то.

Вдохновившись во время засолки, я принял два решения. Первое — напечь блинчиков. Второе — пригласить отведать всё это дело Антона Гореликова. Вот только водку в этот раз сам пускай достаёт, а я, так и быть, поддержу. Посидим, поговорим через барную стойку. Почему бы и нет-то?