Анжела усмехнулась и опустилась рядом, опираясь на его плечо.

— Потому что я тогда была словно вдвое моложе. Сейчас я могу отдохнуть, только если Джо спит.

— Тогда нам повезло, — кивнул Данте. — У нас есть как минимум несколько минут счастья.

Анжела аккуратно поцеловала малыша в лоб, а потом положила голову на грудь мужа. Они сидели так, дыша в унисон, пока за спиной слышался голос Лоретты:

— Мам, посмотри! Я написала свое имя по-итальянски. Видишь?

Анжела повернулась и улыбнулась дочери:

— Molto bene, amore mio. Я так тобой горжусь.

— А я уложила Бьянку и Розу спать, — гордо заявила Вивиан, поднимая глаза. — А еще я могу спеть колыбельную, как ты.

— Давай, спой, — предложил Данте, поворачиваясь к дочери.

И она запела — тонким, немного шепелявым голосом, старательно повторяя мелодию. Анжела слушала, как будто впервые, и слезы мягко подступили к глазам. Все в этом моменте было настоящим: Джо, теплый и сонный, муж рядом, дочери, смеющиеся и поющие — все, за что стоило бороться, все, что стоило беречь.

Когда песенка закончилась, Данте наклонился к жене и прошептал:

— У нас красивая семья, Анжела.

— Самая красивая, — ответила она, сжимая его руку. — И я каждый день благодарю бога, что ты у нас есть.

Джо, словно в ответ, чуть вздрогнул и тихонько заурчал во сне. Данте улыбнулся и аккуратно прижал сына к себе. За окном начинал моросить мелкий весенний дождь, стуча по стеклу в такт их дыханию.

И в этой хрупкой тишине, в свете лампы и голосах любимых людей, было все: покой, любовь и дом.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Декабрь 1927 года

К концу 1927 года зима накрыла Нью-Йорк тяжелым серым небом и ветром, гнавшим по улицам сухой снег. Город шумел и жил своей жизнью, но в их квартире на Фронт-стрит царила почти домашняя тишина, редкая для района, где каждый шаг за дверью мог быть услышан и кем-то записан в чужую память.

Джо подрос — через три месяца ему должно было исполниться два года. Он уже уверенно ходил, карабкался на низкие диваны, мог найти игрушку, спрятанную в углу, и все чаще пытался говорить. Первые слова звучали гордо и хрипло — «мама», «папа», «нэтта», — так он называл Лоретту. Иногда он просыпался среди ночи, вставал в своей кроватке и кричал, пока кто-нибудь не придет. Обычно это была Анжела — с растрепанными волосами, в длинной рубашке, сонная, но спокойная. Она гладила его спину, пела что-то тихое и убаюкивающее. Данте тоже вставал, но чаще по утрам — Джо любил просыпаться рано, когда небо за окном еще было фиолетовым.

Данте заимел новый бар. На этот раз — в деловой части города, чуть подальше от Малберри. Он больше не хотел, чтобы его бизнес пересекался с улицами, где он жил сейчас или раньше. Бар был аккуратным, изысканным, даже немного чопорным по сравнению с тем, каким было их с Анжелой в середине двадцатых. Там собирались адвокаты, писатели, лавочники с хорошей репутацией. Но за фасадом приличия все еще дымилась старая жизнь — поставки алкоголя по ночам, связи, которые приходилось поддерживать, деньги, которые нужно было отдавать «наверх».

Анжела старалась не спрашивать. Слишком много раз она уже слышала:— Это не опасно. Не теперь.

Но она видела, как Данте возвращался — позже, уставшим, с плотно сжатыми челюстями. Она видела, как он запирал ящик стола в спальне на ключ. Видела, как вздрагивал от резкого стука в дверь.

Лоретте исполнилось восемь и скоро должно было стукнуть девять. Она стала серьезной, даже строгой в своей маленькой роли старшей сестры. Иногда Анжеле казалось, что Лоретта слушает их разговоры не хуже взрослых — с тем же вниманием, с тем же пониманием, которое делает детей слишком взрослыми слишком рано.

Вивиан в свои пять лет все еще была их солнечным лучом. Смеялась, пела, лепетала бесконечные истории о куклах, ангелах, домиках, в которых они живут. Она ничего не помнила о страшных временах — только тепло отцовских рук и запах булочек, которые пекла Анжела по воскресеньям.

Но память — это не только то, что живет в голове. Это еще и пустота за ужином. Пустота, которую оставили те, кто не пришел.

В 1923-м погиб Альдо, первый муж Анжелы.В 1924-м пропал Микеле, один из тех, кто помагал Данте и Анжеле заново отстраивать бар и быстро стал их общим другом.В 1925-м умер Томазо — молодой, крепкий, и вдруг сердце, «как гром с ясного неба». Он был правой рукой и близким другом Данте.В 1926-м исчезла Марта, первая гувернантка девочек — никто не знал, уехала ли она, или ушла не по своей воле.А в 1927-м, совсем недавно, — Бьянка, соседка Данте на Фронт-стрит, с которой очень быстро подружилась Анжела. Самоубийство, сказали. Прыгнула в Ист-Ривер. Но те, кто знал Бьянку, не верили.

А сколько было тех, с кем у Анжелы не было таких тесных связей?

— Кто следующий? — как-то прошептала Анжела, стоя у окна, когда Данте подошел сзади и обнял ее. — Когда нас коснется снова?

Он не ответил. Только крепче прижал ее к себе.

В ту последнюю ночь декабря — канун Нового года — дом был тих. Дети спали. За окнами хлопали редкие фейерверки, кто-то пел на улице. Анжела сидела у кровати Джо и гладила его волосы. Он заснул на спине, приоткрыв рот, уткнувшись в мягкую игрушку — старого зайца, которого Лоретта отдала ему «на счастье».

Данте стоял в дверях, смотрел на них. В этот миг все казалось правильным, живым, почти вечным.

Но никто еще не знал, что зима 1928 года будет самой холодной за десятилетие. И самой короткой.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Утро 1 января 1928 года

В квартире было тихо. Зимнее утро пробиралось сквозь шторы — не яркое, рассеянное, молочно-серое. На кухне все еще пахло вчерашними булочками с анисом и жареной полентой, которую Анжела готовила к праздничному ужину. Плита остыла, но тепло все еще держалось в стенах.

Анжела проснулась первой. Осторожно выскользнула из-под одеяла, чтобы не разбудить Данте, и натянула шерстяной халат поверх рубашки. Дом был холоден, как всегда в начале января, но в комнате Джо уже было слышно шорох — он ворочался, хныкал, требовал внимания.

— Сейчас, мой сладкий, — прошептала она, поднимая его на руки. Джо уткнулся носом ей в шею, как делал это с рождения, теплый и тяжелый, с запахом детства и молока.

На полу в коридоре спала собака — пожилой дворняга, которого Данте несколько месяцев назад подобрал на улице. Она подняла голову, посмотрела на Анжелу и Джо, но не встала.

Анжела тихо прошла на кухню. Поставила воду. Взяла чашку, потрескавшуюся по краю, и налила туда остатки вчерашнего кофе. Джо устроился у нее на бедре, зевал, потирая глаза.

Через несколько минут проснулась Лоретта. Она вышла в коридор босиком, в длинной ночной рубашке, с заплетенной на ночь косой.

— Мам, а ты уже печешь?

— Нет, только встала. С Новым годом, amore mio.

— С Новым годом, — повторила девочка, обняв мать за талию, стараясь не мешать Джо, и прижалась к ней всем телом, как делают дети, когда им нужно не утешение, а просто подтверждение того, что ты — здесь, что мир не исчез.

Потом появилась Вивиан — как всегда, веселая и растрепанная, с мягким голосом, полным еще сна:

— А подарки будут? Или Санта уже не ходит, если у нас нет камина?

— У нас есть любовь. — Анжела усмехнулась, поцеловала ее в лоб. — Это лучше любого камина. А Санта приходит только на Рождество.

В это время в дверном проеме кухни появился Данте. Он был в майке и брюках, волосы растрепаны, на лице — тень недавнего сна. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и смотрел на них — на троих детей, окруживших Анжелу, будто втроем они составляли какую-то магическую фигуру, в которую он, мужчина, вошел позже. Но теперь — навсегда.

— Вы решили устроить завтрак без меня? — спросил он хрипло.

— Только начали. У тебя еще есть шанс.

Он подошел, поцеловал Анжелу в висок, Джо — в макушку, Лоретту — в лоб, а Вивиан щелкнул по носу, заставив ее хихикнуть. Потом начал доставать хлеб, масло, остатки прошутто.