— Мы выживем, — сказал он негромко. — Несмотря ни на что. Этот год будет лучше.

Анжела не ответила. Она просто посмотрела на него. Долго. С любовью — и с болью. Как смотрят женщины, которые больше не верят словам, но все равно держатся за родной голос.

Анжела сидела в кресле у окна, с пледом на коленях. Ее пальцы бессознательно скользили по шву ткани — туда-сюда, туда-сюда. Данте устроился напротив, с чашкой в руках, молчал. Он знал: когда Анжела долго молчит, это не значит, что у нее нет слов. Напротив.

— Ты изменился, — сказала она наконец, не глядя на него.

— В какую сторону?

— В ту, что пугает.

Он поставил чашку, медленно, как будто глиняная посуда могла разбиться от резкого движения.

— Я работаю. Мы снова стоим на ногах. Я делаю, что должен, Анжела.

— Но я вижу, как ты уходишь. Морально. Физически. Весь день ты где-то. Ночами — тоже. А когда возвращаешься, тебе не до нас. Не до Джо. Не до меня.

— Это не так, — мягко сказал он. — Просто сейчас все сложно. Надо закрепиться. Надо, чтобы этот бар не стал еще одним списанным долгом.

— А я? — Голос ее дрогнул. — Я стала списанным долгом?

Он быстро пересек комнату и опустился перед ней на колени.

— Не смей так говорить. Не думай даже. Ты — это все, что у меня есть. Ты и дети. Ты моя крепость.

— Тогда почему я все время чувствую, что ты уходишь туда, где я не могу быть с тобой? Что ты снова ввязываешься в то, откуда не возвращаются?

— Потому что ты слишком умная, — с горечью сказал он. — Потому что ты все чувствуешь. Да, я снова рядом с людьми, от которых отрекся. Но не потому, что хочу. Потому что иначе — никак. Либо мы, либо они. Либо наши дети сыты, либо мы теряем все.

Она опустила взгляд.

— Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что могу остаться одна. Что тебе выстрелят в спину в подворотне, как Альдо. Или ты просто не придешь домой. А я не смогу снова через это пройти. Не смогу. Не с тремя детьми.

Данте молчал. Потом осторожно положил голову ей на колени.

— Я делаю все, чтобы жить, Анжела. Чтобы жить ради вас. Но да, я тоже боюсь. Я просыпаюсь ночью и смотрю на Джо — и сердце мое сжимается. Потому что я знаю, в каком мире мы его растим. Я знаю, кто я, и что однажды он это узнает.

— А если бы можно было уехать? Уехать далеко. Сменить имена. Забыть. Начать заново.

Он покачал головой.

— Не для нас. Мы — не те, кому дают второй шанс. Только тем, кто вовремя уходит. А я... я остался.

Она долго гладила его по волосам. Потом тихо прошептала:

— Обещай мне, что не уйдешь в ночь без меня. Что если придет день — мы пойдем вместе.

Он не ответил. Только крепче прижался к ее коленям.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Январь 1929 года

Прошел еще год. Один из тех, что тянутся тяжело, будто под кожей. Без катастроф, но с ощущением, будто живешь в доме, где треснули стены — еще держатся, но вот-вот рухнут.

Жизнь шла. Джо подрос — крепкий, бойкий, с нахмуренным лбом отца и добрыми глазами Анжелы. Лоретта уже спорила со взрослыми на равных, Вивиан устраивала концерты из кухонной посуды, а Данте… Данте приходил домой все позже, все тише. Он стал почти незаметным — тенью, которую узнавали только по запаху табака и мятой ткани пальто.

Анжела не спрашивала, что он делает. Не потому что не хотела знать — потому что боялась ответов.

Люди продолжали исчезать. О друзьях говорили в прошедшем времени, не дожидаясь официальных известий. Кто-то «уехал», кто-то «пропал», кто-то «больше не появлялся». Они с Данте уже почти не вслушивались в формулировки — достаточно было взгляда, пожатия плеч. Все ясно. Все привычно. Все бесконечно невыносимо. Анжела едва находила силы, чтобы фиксировать каждое имя.

Иногда, поздними вечерами, когда дети уже спали, Данте садился рядом с ней на диван и просто держал за руку. Молчал. Тихо. Как будто им обоим больше нечего было сказать, но и не быть рядом было невозможно.

Однажды в январе, когда над городом разлился сухой мороз и стекло окон трещало от ледяного ветра, они остались дома вдвоем. Джо задремал в своей кроватке, девочки ушли к соседям на урок танцев, а Анжела вышла на кухню — в халате, босиком, с чашкой кофе.

Он стоял у окна.

— Ты не думаешь, что мы стали жить, как под обстрелом? — спросила она вдруг. — Прячемся, будто виноваты.

— Мы и есть виноваты, — отозвался он, не оборачиваясь. — Мы выбрали выжить.

Она поставила чашку, подошла к нему, прижалась лбом к его спине.

— А что, если мы все-таки заслужили быть счастливыми?

— Тогда нас за это точно накажут.

Он повернулся. Взгляд у него был тяжелый, уставший. Но в нем все еще было что-то от того Данте, с которым она когда-то впервые осталась наедине в темной квартире с вином и страхом. Тот же человек. Только теперь с рубцами внутри.

— Мы должны держаться, Анжела, — сказал он. — Ради них. Ради Джо. Ради девочек.

— А ради нас?

Он молча притянул ее к себе. Обнял. Долго, плотно, так, будто хотел втиснуть ее в свое тело, сохранить под кожей.

— Ради нас — тоже. Но... я не знаю, получится ли.

Он обнимал ее долго. Не потому что не знал, что сказать — а потому что знал слишком многое. Знал, как быстро рушится тишина. Как уносят людей среди бела дня. Как порой последнее, что слышишь, — это чужие шаги на лестнице.

Но здесь, сейчас, была только она.

Анжела подняла голову, провела пальцами по его щеке — медленно, будто вспоминая. Улыбнулась чуть-чуть, уголком губ.

— Ты не побреешься, да? — прошептала.

Он хмыкнул, прижался лбом к ее лбу.

— А смысл? Все равно ты уже моя.

— Наглец.

— Твоя очередь.

Она тихо рассмеялась. Потом поцеловала его — в подбородок, в шею, в ту самую точку на шее под челюстью, от прикосновения к которой он всегда замирал. Он знал этот ритм. Как дыхание у нее становится глубже. Как пальцы скользят под рубашку. Как ее тело, хрупкое, выстоявшее столько боли, становится мягким, податливым, открытым.

Он осторожно повел ее к дивану. Она села первой, скрестив ноги, поправив прядь с лица.

— У нас с тобой слишком мало вот таких вечеров, — сказала она. — Без криков, без шепота. Без тревоги.

— И каждый из них — как золото, — ответил он. — Как ты у меня, Анжела. Ты — мое золото.

Он опустился рядом, накрыл ее плечи своим пальто — теплым, пахнущим улицей и ним самим. Прижался губами к ее виску. Она закрыла глаза, уткнулась ему в грудь.

Они сидели в тишине. Только часы на стене размеренно отсчитывали секунды, и за окном завывал зимний ветер.

Там, за дверью, все еще была опасность. Все еще были враги, долги, грехи. Но сейчас они не имели значения.

Сейчас была она. И он. Их дом. Их жизнь, пусть и хрупкая, как лед на реке.

И она все еще держалась.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Апрель 1929 года

Он пришел домой позже обычного. Тихий, как тень. В коридоре не зажег свет. Снял пальто молча. Только когда прошел на кухню, Анжела — ставя чашки обратно на полку — почувствовала неладное.

— Данте? — обернулась, — Ты ел?

Он не ответил сразу. Только подошел ближе и прислонился к стене, словно спина больше не держала.

— Нам надо поговорить.

В ее груди все оборвалось. Руки дрогнули, одна из чашек звякнула о край раковины.

— Что случилось?

Он смотрел прямо перед собой. В его взгляде не было паники. Была усталость. И что-то еще — непривычное. Тонкая, мучительная обида.

— Меня сдали, — сказал он. — Кто-то из своих. По мелочи. Но этого хватит.

Она медленно подошла ближе, будто каждое ее движение отныне должно быть выверено, точным, чтобы не разрушить то, что еще можно спасти.

— Кто?

Он покачал головой.

— Не знаю точно. Но уже ходят люди. Спрашивают. Следят. Прячутся, но плохо. — Он хрипло выдохнул. — Я узнаю, кто. Но это уже ничего не изменит.

Она обняла его. Молча. С силой, почти болезненно.

— Мы справимся, — прошептала. — Только не молчи. Не исчезай. Не оставляй меня в темноте.