«‎Питер дель Торре. 41 год. Бывший полицейский. Начал говорить о коррупции. Через месяц пропал. Нашли обгоревшие останки в районе доков. Не установлено. Не признано. Кто-то молчит. Я нет».

Эмми перелистывала страницы все быстрее, вцепившись в дневник, как будто он давал ей кислород. В книге были десятки, сотни имен. Мужчины, женщины, подростки. Простые люди, те, кто пытался выжить, и те, кто был неугоден. Их истории были короткими, но разящими, как удары.

— Это как… книга памяти, — прошептала она. — Она вела ее втайне. Писала, чтобы… чтобы никто не забыл.

Лукас кивнул, его взгляд стал стеклянным. Он знал, что чувствует Эмми. Это был не просто документ — это был хрупкий, но отчаянный протест.

— Это все... слишком точно, — сказал он. — Она знала, кто кого убил. Откуда?

Эмми медленно покачала головой.

— Она жила рядом с этим. Видела. Слышала. А может, кто-то рассказывал ей. Может, Данте. Или другие женщины. Или она сама искала. После Альдо она не могла остановиться…

На одной из страниц, более аккуратно написанной, значились слова:

«‎Когда тебе больно — ты хочешь знать, почему. Когда ты знаешь — ты не можешь молчать. Если я когда-нибудь исчезну — найдите эту книгу. И знайте: я не замолчала. Я просто ушла раньше».

Эмми закрыла дневник, прижав его к груди. Долгое молчание повисло между ней и Лукасом.

— Она не просто писала о мертвых. Она делала их живыми снова, — прошептала она. — Это… невероятно.

— Это опасно, — сказал Лукас, глядя на нее. — Но и невероятно важно.

Она посмотрела на него. В его глазах читалось то же, что и в ее: благоговейный страх, уважение и что-то еще. Тихое понимание, что теперь они несут эту память дальше.

Они пролистали еще десятки страниц. Все то же — имена, даты, причины смерти, адреса. В середине дневника, на 1926 году, почерк Анжелы был все еще уверенным. Она писала страстно, с болью, будто каждую смерть ощущала своей.

«‎Карло Спинелли, 30 лет. Убит на пороге собственного дома. Полиция утверждает — грабеж. Жена не верит. Я — тоже нет».«‎Эрнесто Романо. Исчез. Последний раз видели на складе на Саут-стрит. Никто не искал. Его мать жила на Пелл-стрит. Плакала, когда я пришла».«‎Анна Бьянки. Умерла при родах. Муж — в бегах после стрельбы в баре Мурра. Совпадение? Нет».

Но начиная с 1927 года, дневник начал меняться. Тон становился сухим и бесстрастным. Отдельные строчки теряли эмоции. Будто Анжела уставала — или пыталась отдалиться от боли.

Почерк остался тем же, но строчки будто потеряли голос. Как будто сама Анжела с каждым годом тускнела, уставала, теряла себя в бесконечной череде смертей. В ее словах больше не было ярости — только молчаливое фиксирование. Будто она уже не пыталась что-то донести, а просто вела счет.

Эмми пролистнула еще — теперь заметки стали еще короче, как записи бухгалтера:

«‎Даниэле Ферреро. 25 лет. Пуля в грудь. Свидетелей нет».«‎Мария Луккези. Утонувшая. Восточный берег. Утром. Никто не искал».«‎Джованни Пицци. Пропал. 10 декабря. Мать говорила — что-то знал. Больше никто не говорил».

К 1928 году заметки стали совсем короткими. Почти без деталей. Все чаще — одно имя и дата. Без адресов. Без комментариев.

«‎Луиджи Боско. 14 марта».«‎Антония Летта. 2 апреля».«‎Николо Джанетти. 19 июня».«‎Франческа Риццо. 3 сентября».

Эмми остановилась.

— Это уже совсем похоже на тот дневник, который дал мне дед, — сказала Эмми тихо. — Только сухая информация. Без боли. Без объяснений. Будто...

— Будто она устала, — закончил за нее Лукас. — Или поняла, что никто не слушает.

Эмми не ответила. Она медленно провела рукой по краю страницы, словно по чему-то хрупкому. Последние записи — совсем краткие, почти шифр.

И в какой-то момент — резкий сдвиг. Последняя полная запись:

«‎Витторио Манфреди. 21 октября. Зарезан в переулке. Никто не вызвал врача. Полиция прибыла через два часа. Закрыли дело как пьяную драку».

После нее — несколько коротких пометок карандашом, небрежным почерком, скомканным. Словно Анжела уже не могла писать так, как прежде. Или не видела смысла.

«‎...слишком много…»«‎никто не хочет знать…»«‎память — это все, что у нас есть».

И наконец — пустая страница. И еще одна. В самом конце — аккуратно вложенный обрывок бумаги с надписью, почти стирающейся от времени:

«‎Если ты это читаешь — значит, кто-то все-таки слушает».

Эмми долго смотрела на эти слова. Потом медленно прикрыла дневник.

— Она будто все предвидела. Что когда-нибудь кто-то откроет это.— Или надеялась на это, — сказал Лукас тихо. — До самого конца.

— Думаешь, она до конца вела это сама?

Лукас пожал плечами:

— Возможно, кто-то помогал. Или просто копировал ее стиль. Но все равно — это ее голос. Даже в тишине.

Эмми посмотрела на дневник. Страшный и священный. Бесценный.

— Я теперь точно знаю, что ее голос должен быть услышан. Она этого заслуживает. Все они — заслуживают.

Эмми молчала. Сидела за столом, положив ладонь поверх закрытого дневника, будто пыталась удержать в себе все то, что вытекало наружу, стоило лишь чуть ослабить хватку: страх, растерянность, горечь.

Лукас стоял у окна, рассеянно глядя на улицу. Его силуэт отражался в стекле — такой же неясный, как и будущее, в которое они теперь шагали с этим грузом памяти.

— Знаешь, — наконец произнесла Эмми, — я думала, что когда найду что-то настоящее, важное… я буду знать, что делать. Что дальше.— А теперь не знаешь? — мягко спросил Лукас, не оборачиваясь.

— Нет, — она покачала головой. — Я даже не уверена, что имею право что-то с этим делать.— Потому что это слишком большое?— Потому что это слишком живое. Эти люди… — Эмми кивнула на дневник. — Для кого-то они просто имена на старой бумаге. А для кого-то — дед, прабабушка, потерянный брат. Жизнь. Боль. И если я сейчас начну ковыряться в этом, рассказывать, писать статьи, собирать доказательства... я разрушу чьи-то мифы. Чью-то память.

Лукас подошел ближе, присел рядом. На столе мерцала лампа, отбрасывая мягкий свет на его лицо.

— А если наоборот? — тихо сказал он. — Если ты не разрушишь, а восстановишь? Может, кому-то это даст ответ. Может, кто-то, как ты, наконец поймет, кто он и откуда.— А если нет? — Эмми смотрела прямо на него. — А если я просто подниму пыль? Открою раны, которые никто не просил открывать?

Повисла тишина. Только часы на стене тихо отсчитывали секунды.

— Сколько нас таких? — сказала она почти шепотом. — Таких, как я. Кто не знал, что у бабушки был другой отец. Что дед вырос под чужим именем. Что фамилии в нашей семье были не просто буквами на почтовом ящике, а щитом. Щитом от врагов. От прошлого. От правды.— Я думаю, много, — ответил Лукас. — Особенно у тех, чьи корни — из таких мест, как Литтл Италия.— И что мы с этим делаем? — Эмми подняла глаза. — Что ты бы сделал?

Он вздохнул, наклонился ближе.

— Я бы не принимал решение сразу. Просто… подышал с этим. Побыл рядом. Дал памяти зазвучать, как она хочет. И посмотрел, кто откликнется.

Эмми чуть улыбнулась. Усталой, почти невидимой улыбкой.

— Это очень по-писательски, мистер Блэквелл.— А ты теперь архивариус, мисс ДеСантис. Хранительница памяти.

Она посмотрела на дневник. И уже чуть тише, почти про себя, сказала:

— Значит, начнем с этого. С голоса. С того, что хотела рассказать Анжела.— А потом?— А потом — посмотрим, кто услышит.

Ферма вдовы Карезе, округ Уэстчестер, север штата Нью-Йорк. Начало августа 1924 года

Дом был прохладным и тихим — таким, какими бывают дома, в которых привыкли рано вставать. Пахло деревом, мукой и старым железом. Анжела шла по коридору, неся Лоретту и держа Вивиан за руку. За их спинами мужчины перенесли Данте в одну из комнат — просторную, но почти пустую, с широкой кроватью у окна и большим медным умывальником в углу.

— Сюда, — коротко сказал один из сопровождающих и тут же исчез за дверью.