— Помнишь наш первый поцелуй? — прошептала она, и он кивнул, не открывая глаз.— На кухне, там так пахло базиликом и вином. Ты уронила чашку, — сказал он.— Специально уронила.Он тихо рассмеялся, и этот смех защемил ей сердце.

За окном продолжал гудеть город, но здесь царила тишина. Лампа с зеленым абажуром давно погасла — теперь их освещал лишь бледный свет луны, пробивающийся сквозь полупрозрачные занавески. Анжела лежала на боку, положив ладонь на его грудь, и смотрела, как по его лицу скользят серебряные тени.

— Если бы мы встретились иначе… — начала она.— Мы бы все равно полюбили друг друга, — перебил он. — Хоть в другой жизни. Хоть в аду.— А может, мы и встретились. Просто забыли.— Тогда обещай…— Что?— Если все это закончится… если кто-то из нас… ты найдешь меня. Даже если не узнаешь с первого взгляда. Найдешь.Она не ответила. Только прижалась ближе. Как будто уже прощалась.

В ту ночь они не говорили больше. Слова были излишни. Все, что было между ними, растворилось в прикосновениях, взглядах, тишине. В ее пальцах, скользящих по его спине. В его дыхании, замирающем у нее на коже.Это была не страсть. Это был словно последний путь к вечности. Когда два человека, измученные, сломленные, но еще живые, сливаются в одно целое, чтобы у смерти не осталось ни капли силы.

Под утро она проснулась — и он все еще был рядом. Спал, обнимая ее, как ребенка. С усталым лицом и отпечатками ее губ на ключице.Она не будила его. Только смотрела. И молилась, чтобы рассвет не пришел.

Утро еще не пришло, но тьма уже начала отступать. Серые полосы раннего света пробирались сквозь занавески и ложились на старое кресло у окна, на стопку книг на столе, на его пальто, небрежно брошенное на спинку стула. Комната больше не казалась укрытием — теперь она была капсулой времени, наполненной вещами, запахами, тенями их жизни.

Анжела сидела на краю кровати, поджав ноги, укутанная в плед, и смотрела на Данте. Он спал, положив руку под голову, с приоткрытыми губами, как мальчик. Его волосы спутались, а на щеке осталась тень от ее пальцев. Он казался ей нереальным — как портрет, написанный кем-то, кто слишком хорошо знал, что значит любовь.

Она всматривалась в него, будто запоминала не лицо, а свет вокруг него, тепло, что исходило от его кожи, его дыхание — ровное, глубокое.В этот момент она любила его так, как никогда прежде. Не телом. Не даже сердцем. А чем-то, что было глубже — костным, первобытным, вечным.

Она медленно встала и пошла по комнате, босиком, чтобы не потревожить тишину. Пальцы коснулись спинки кресла — еще помнила, как он сидел здесь, читая ей стихи. Потом — угол письменного стола, где он однажды оставил записку: «‎Я вернусь, даже если весь мир будет против».Она посмотрела на старую лампу — чуть наклоненную, с выщербленным абажуром. Данте чинил ее однажды целый вечер, ругаясь, смеясь, прикасаясь к ней, как к живому существу.

Каждая вещь здесь была им. Или ею. Или ими.

Она подошла к зеркалу. Смотрела в отражение и не видела себя — только свет из окна, зыбкую тень в волосах, легкий след на ключице.В этой комнате все прощалось. Но не забывалось.

Анжела подошла к кровати и снова села рядом.Он все еще спал, и она тихо, неслышно поцеловала его в висок — едва касаясь. Так, как целуют того, кого не хотят будить, но хотят помнить всегда.Веки его дрогнули. Он почувствовал. Но не проснулся.

Она улыбнулась.И подумала:

«‎Вот так и запомню тебя. Не воином, не беглецом, не мафиози. А — живым. Спящим. Со мной. Мои».

Он проснулся медленно, будто возвращался с далекого берега, где ничего не болит и не тревожит. Сначала почувствовал тепло — не от солнца, а от ее тела, рядом, под одеялом. Потом — запах ее кожи, терпкий, чуть сладковатый, как чай с лавандой и корицей. Ее волосы щекотали его плечо.

Анжела лежала рядом, смотрела в потолок, будто пыталась запомнить небо, которого не видно. Когда он открыл глаза, она повернулась к нему, улыбнулась — устало, немного грустно, но с той особой нежностью, которая бывает только на грани «еще» и «уже нет».

Он протянул руку, провел по ее щеке, по ключице, и она положила ладонь поверх его. Молча.В комнате было почти светло, но не совсем — как будто само утро не решалось вмешаться.

— Ты всегда так смотришь, когда хочешь что-то спрятать, — прошептал он, не отводя взгляда.— А ты всегда так улыбаешься, когда знаешь, что проиграл, — ответила она, касаясь его губ пальцами.

Он не возражал. Потому что знал: эту ночь он бы променял на весь остальной мир.Другого утра с ней может не быть.

Анжела села, натянув плед на плечи, и посмотрела на окно. Свет стал чуть ярче — город просыпался. Где-то за стенами проезжали первые машины, кто-то крикнул на улице, но эти звуки казались отдаленными, словно их мир по-прежнему закрыт на задвижку с изнанки.

Он сел рядом, обнял ее за талию, уткнулся носом в изгиб ее шеи.— Хочу остановить это утро, — прошептал он. — Пусть даже оно последнее.— Оно не последнее, — сказала она, тихо. — Оно просто наше.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и время будто затаилось. Не торопилось, не тянуло за рукав, не толкало вперед.Минуты растягивались, как ноты в старой пластинке. Каждый взгляд, каждое прикосновение становились маленькими вечностями.

— А если бы у нас была еще одна жизнь? — спросил Данте вдруг. — Ты бы снова выбрала этот город?Анжела подумала. Посмотрела на него долго.— Я бы снова выбрала тебя.

Он закрыл глаза и просто дышал рядом с ней.

Анжела поднялась и встала у окна, заворачивая волосы в мягкий узел. Белая сорочка спадала с плеча, и Данте, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Даже в ту самую первую ночь в Палермо, даже тогда, когда она впервые произнесла его имя так, будто знала его целую вечность.

Она заметила его взгляд в отражении стекла и улыбнулась — не спеша, лениво, с теплом. Как будто вся война, которую они пережили, была давно, в другой жизни.

— Нам нужно будет выйти пораньше, — сказала она, снова отворачиваясь к окну. — До того, как город совсем проснется.

Он кивнул.— Я знаю.

Он встал, натянул рубашку, но не стал застегивать — подошел ближе, обнял ее сзади, склонился к ее шее.— Дай мне еще одну минуту.

Она не возражала.Минуту они стояли так, в тишине, слушая город.

Но что-то в этой тишине изменилось.

Гул машин стал резче, в нем появилась нервозность. Где-то, совсем недалеко, послышался свист — не человеческий, металлический, будто кто-то дал сигнал. Анжела чуть напряглась. Данте тоже.

— Слышал? — тихо спросила она.Он молча кивнул.

За стеной кто-то прошел. Слишком тихо. Слишком уверенно.

Она посмотрела на него — коротко, быстро, но этого взгляда хватило, чтобы понять: все.Время, подаренное им, закончилось.

Он шагнул к столу, поднял пиджак, из внутреннего кармана достал пистолет. Она — к комоду, на ощупь нашла маленькую коробку с патронами. Их движения были слаженными, будто они уже проживали это в другой раз, во сне или пророчестве.

— Выхода два, — сказал он, глядя на дверь. — Через чердак или через заднюю лестницу.— Задняя,. — Она кивнула. — Чердак слишком шумный.

На мгновение все снова стихло. Но только на мгновение.

Потом — скрип. Едва уловимый. Шаг за дверью.И в следующее мгновение — первый выстрел.

Он ударил в утро, как разбитое стекло.Комната дрогнула. И вся нежность рассыпалась, будто упавшая чашка на каменный пол.

Данте толкнул Анжелу в сторону — к нише, где за панелью стены прятался тайный проход.— Беги.— Только с тобой.

Но он уже знал — эта любовь будет стоить им всего.

Нью-Йорк, район Литтл-Итали. Конец ноября 2023 года

Субботний вечер накрыл город серым маревом и тонкой изморосью. Узкие улицы Литтл-Итали пахли мокрой брусчаткой, дымом от уличных жаровен и чем-то томным, давно забытым — как будто воздух хранил обрывки чужих разговоров, запахов и теней. За витринами старых кафе пестрели рождественские гирлянды, хотя до праздников оставалось больше месяца.