Эмми рассмеялась и подошла к кровати, словно рассматривая ее как нечто совершенно безобидное.

— Ну, я вообще предполагала, что сон на комфортной кровати был бы отличным завершением вечера. Давай попробуем выспаться вместе? — сказала она, усаживаясь на край кровати и кидая взгляд на Лукаса. — Мы же не поехали сюда ради того, чтобы спать по отдельности, правда?

Лукас, заметив, как она спокойно восприняла ситуацию, еще раз быстро осмотрел номер, подбираясь к мысли, что, может, в этом есть своя прелесть. Расслабившись, он скинул с себя лонгслив и слегка повернулся к Эмми, подмигнув ей в тот момент, когда его взгляд снова встретился с ее глазами. Все неловкости последних недель, их молчаливые паузы, скрытая неудобная вуаль между ними — все казалось таким далеким, теперь, когда они оказались здесь, в Сицилии, где возможно все. Где можно забыть о времени и оставить на потом все сомнения и страхи.

— Мы можем много где побывать вместе, — сказал он, шагнув к ней с непринужденной решимостью. Его слова прозвучали как нечто большее, чем просто фраза, — как безмолвное предложение, в котором был какой-то вызов. Провокация, которую она не могла игнорировать.

Эмми чуть отступила, но не из-за страха, а скорее из-за того, что ее волновала сама ситуация — неожиданно открывшаяся возможность быть с ним в этом моменте. В ее глазах сверкнуло что-то игривое, а потом она рассмеялась.

— Что, правда, хочешь, чтобы я сейчас с тобой в ванной..? Чтобы мы пошли туда вместе? — ее голос был насмешливым, но в нем таился неизбежный интерес, и она не могла этого скрыть.

Лукас не отвечал, а просто шагнул ближе, не отпуская ее, но не торопясь. Он знал, что теперь их разговор вряд ли обернется в шутку. Он хотел чего-то большего — не только сексуальной разрядки, а чего-то более глубокого, личного, возможно даже того, что они оба избегали даже обсуждать на протяжении последних дней — отношений. Каких-никаких, пусть даже на уровне курортного романа.

— Это не было планом, если ты об этом, — произнес он, его голос стал чуть более серьезным, словно он вдруг осознал, что слова уже не могут быть просто игрой. — Это просто момент, который, возможно, мы никогда не повторим. Почему бы не погрузиться его, не отпуская все остальные предрассудки?

Эмми замерла, смело встречая его взгляд. В этот момент она поняла, что даже если она пытается отстраниться, что-то сильное удерживает ее рядом. Это было не только желание, а нечто большее — что-то отрешенное от всех рамок и привычек, только здесь и сейчас. Сицилия, их общее путешествие, все это создавало уникальный контекст, в котором можно было попробовать что-то новое. Попробовать быть более открытой, чем она когда-либо была.

Она посмотрела на него с легким удивлением, но при этом уже не могла скрыть улыбки.

— Ты серьезно? — спросила она, подходя чуть ближе и расправляя плечи. — Я думала, ты любишь более продуманные шаги.

Лукас ответил только взглядом, его руки обвили ее талию, и он плавно, почти без усилий, привлек ее к себе.

— Иногда все, что нужно, — это не думать, — его губы оказались рядом с ее ухом, едва касаясь. — Иногда нужно просто… быть.

Эмми чувствовала, как ее сердце начинает биться быстрее, как этот момент становится чем-то более значимым, чем все, что было до. Она медленно, чуть нерешительно, кивнула.

— Ну что ж, — ее голос был тихим, но полным уверенности. — Если это будет наше приключение, тогда почему бы и нет.

Когда они вошли в ванную, дверь за ними закрылась с мягким щелчком, и время словно замерло. Свет в комнате был тусклым, едва заметным, словно чтобы сохранить момент уединения. Эмми почувствовала, как ее дыхание становится немного глубже, и ее взгляд с невольной осторожностью скользнул по Лукасу. Он стоял рядом, не спеша, и его глаза были наполнены чем-то большим, чем просто импульсом.

Лукас подошел к ней, его рука коснулась ее плеча, так нежно, что Эмми на мгновение застыла. Не было никаких слов, только взгляд, и в этом взгляде было все — понимание, желание, что-то неуловимое, но при этом абсолютно ясное. Он наклонился к ней, и, прежде чем она успела что-то сказать, его губы коснулись ее лба. Это был не страстный поцелуй, а что-то гораздо мягче — почти как обещание, как предвестие того, что впереди будет что-то важное.

Она не отстранилась, наоборот, ее дыхание стало более ровным, и она почувствовала, как ее тело откликается на эту легкую, почти неуловимую близость. Лукас слегка отступил и, поймав ее взгляд, провел пальцем по ее щеке, как будто изучая ее каждое выражение.

Затем его губы снова нашли ее лицо, но теперь поцелуй был мягким, долгим, как будто они оба пытались прижать друг друга к себе, забыть обо всем, что было до этого. Это не было похоже на страсть, это было больше о близости, о том, как две души, несмотря на все происходящее, стремятся к друг другу.

Эмми ощутила, как ее сердце начинает биться быстрее, но не из-за тревоги или волнения, а из-за того, что этот поцелуй был каким-то новым. Он был тихим и полным, оставляя после себя ощущение безопасности и нежности. Ее руки скользнули вверх, остановились на его груди, она почувствовала его тепло и невидимую преграду между ними, которая исчезала с каждым мгновением.

Лукас не спешил, его губы мягко обвивали ее, поцелуи были осторожными, как будто они оба боялись нарушить что-то хрупкое, что появилось между ними. Он прижал ее к себе еще теснее, и Эмми почувствовала, как ее тело отзывается на его движение, на этот контакт.

Когда они наконец оторвались, ее губы горели, а взгляд был немного затуманенным. Она посмотрела на него, и в этом молчании, в этом взгляде было больше, чем в тысячах слов.

— Ты не спешишь, да? — тихо спросила она, ее голос едва слышен.

Лукас улыбнулся, его ответ был в его глазах, полных той самой нежности, которую они, возможно, оба искали.

— Не хочу спешить. Мне нравится этот момент, — его голос был мягким, но уверенным.

И снова они приблизились, и этот поцелуй был еще одним подтверждением того, что в их жизни было что-то большее, чем просто физическое влечение. Это было начало чего-то нового, тихого, но настоящего, даже если они оба это отрицали.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Январь 1924 года

Бар на Малберри-стрит жил собственной жизнью: густой, пряный запах жареного чеснока и табака, тусклые лампы под медными абажурами, шелест разговоров на итальянском и английском, глухой звон стаканов. Заведение, официально числившееся как «трактир с живой музыкой», на деле было куда больше — и больше, чем просто бизнес для Анжелы.

Она сидела за стойкой, подсчитывая в блокноте расходы на прошлую неделю. Почерк ее был четким, уверенным. За последнюю зиму она многое узнала о лицензиях, подкупах и ночных обысках. Она многому научилась у Данте — и, в то же время, чувствовала, что внутри нее что-то меняется. То, как она оценивает людей, риски, возможности.

Ночью, когда последний посетитель ушел, они с Данте остались вдвоем. Бар был тихим, почти домашним в этом опустевшем виде. Данте вытер руки полотенцем, сел рядом за стойку, налил им обоим по половине бокала красного.

— Ты устала, — сказал он, глядя в ее отражение в витрине над полками с бутылками.

— Не больше, чем обычно.

Он помолчал, потом выдохнул, как будто что-то решал внутри себя.

— Мы все ближе к линии, Анжела. К той, за которой уже нельзя просто отойти. Мы стали известными. Нас замечают. И не только те, кто хочет выпить.

Анжела внимательно смотрела на него. В тени он казался старше, серьезнее. Ей нравилось, как он говорил: коротко, без нажима, как человек, которому не нужно доказывать свою силу.

— Я знаю, — ответила она. — Я каждый день думаю, сколько шагов осталось до ошибки.

Он повернулся к ней.

— Ты не обязана идти дальше. Если хочешь — уезжай. Ты и девочки. Я все устрою.

— А ты?

— Я здесь, — просто сказал он. — Я уже давно здесь.