Он обвил ее руками и наклонился, спрятав лицо в ее волосах.

— Я не уйду. Не без тебя.

— И не без детей, — добавила она. — Мы — семья. Мы не оставляем друг друга.

Только Данте не ответил. Лишь прижал ее крепче. Потому что в глубине души уже знал: в этот раз — будет иначе.

Анжела не спала. Часы на кухне показали 2:17, когда она, босиком, на цыпочках, поднялась на чердак. Там, под коробками с елочными игрушками и старыми книгами, она прятала то, что теперь казалось ей важнее всего.

Пачка денег, перевязанная бечевкой, флакон с сухим молоком, одеяло. Бумаги — не настоящие, но достаточно убедительные. Свидетельство о рождении Джо — подложное, на случай, если придется выдавать себя за другую. Вивиан и Лоретта были достаточно большие, чтобы понимать, что такое ложь во имя спасения.

Данте спал внизу. Или делал вид. В последнее время он все чаще задерживался — не в баре, а в городе, проверяя, наблюдая, ища тех, кто его сдал.

Анжела опустилась на корточки и перебрала все еще раз. Только потом услышала, как скрипит лестница. Он.

— Ты здесь, — сказал он тихо. Не вопрос, утверждение.

Она кивнула. Повернулась. Лицо в полумраке, волосы чуть растрепаны.

— Я просто... хотела убедиться, что все под рукой. На всякий случай.

Он подошел ближе, сел рядом. Смотрел не на вещи — на нее.

— Ты все еще веришь, что мы справимся?

— Верю, — ответила она. И добавила шепотом, не сразу: — Но я больше не хочу быть той, кто надеется вслепую. Если придется, я увезу их. Всех троих.

Он не возразил. Только кивнул. Медленно, будто внутри что-то отламывалось.

— Если придется — ты не будешь одна.

Она взяла его за руку.

— Надеюсь, что мы не узнаем, что такое «придется».

И в этой тишине, среди пыли, коробок и старых вещей, в чердаке, где все пахло детством и прошлым, они впервые признались друг другу: страх больше не фантазия. Он живет рядом. Просто дышит тише.

***

Весна пахла пылью и солью. Воздух был теплый, но тени становились длиннее — даже днем.

Анжела сидела за кухонным столом, медленно крутила в пальцах вилку. Ее чашка давно остыла. Данте стоял у окна, глядя на улицу. Они говорили шепотом — не потому что кто-то мог услышать, а потому что вслух все это звучало слишком реально.

— Сначала на пароме, — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Потом — через Джерси. Там пересажусь, дальше — поезд. Если все пойдет гладко, через три дня я буду вне зоны досягаемости.

Анжела кивнула.

— И сколько ты будешь там? — ее голос дрогнул.

— Сколько нужно. Пока не остынет. Пока я не пойму, кто именно за этим стоит. Обещаю, я не буду рисковать.

Она опустила голову.

— Хорошо. А если они пойдут за мной?

— Не пойдут, — ответил Данте уверенно. — Ты давно ни при чем. Ни имени, ни следа. Ты просто мать троих детей. Ты — ничья цель.

Она хмыкнула.

— Я твоя цель.

Он подошел, опустился на колени перед ней, взял ее руки.

— Ты — мой дом.

Молчание. Лишь стук часов на стене.

— Я отправлю детей на ферму, — проговорила она, все еще глядя в стол. — Через пару дней. Скажу, что воздух нужен. Что мама устала. Они поверят. Не будут задавать вопросов. Вивиан поможет Лоретте, Джо, как всегда, будет проситься ко мне.

Она с трудом сглотнула, и Данте перехватил ее речь:

— Я все оставлю тебе: ключи, бумаги, контакты. Только не жди писем. Ни звонков. Ничего, пока я не скажу, что можно.

Она подняла взгляд. В ее глазах — борьба: между силой и страхом, между женой и матерью.

— Если ты не скажешь?

Он долго смотрел на нее. Потом прошептал:

— Тогда ты уезжаешь с ними. Все готово?

Она кивнула.

— Почти. Несколько дней — и все будет на местах. Рабочие дела прикрою. Деньги соберу. Документы — в порядке.

Он притянул ее к себе. Обнял крепко, но мягко, как будто знал: отпустит — и не вернет.

— Мы справимся, Анжела.

— Я знаю, — сказала она. И добавила еле слышно: — Но боюсь, что каждая встреча — последняя.

Он поцеловал ее в висок.

— Пусть не будет последней эта.

***

Утро было ясным, как стекло, но внутри все ломалось, скрипело, трещало — как лед весной.

Анжела помогала Вивиан застегнуть пальто. Девочка нервничала: то поправляла тонкий шарф, то теребила пуговицы. Лоретта молча держала в руках чемоданчик Джо, пока тот сидел на ступеньках, сонный, с разлепленными глазами и мятой игрушкой в руках. Он сосал угол одеяла и, кажется, уже чувствовал, что-то не так. Обычно мама не такая тихая.

— Вы приедете позже? — спросила Лоретта, глядя на Анжелу с тем взрослым выражением лица, которое она перенимала в минуты тревоги.

— Конечно, милая, — улыбнулась Анжела, стараясь держать голос ровным. — Через пару недель, не больше. Мы просто... уладим дела.

— У вас опять проблемы? — вмешалась Вивиан, и Анжела резко посмотрела на нее. Девочка замолчала.

— Просто нужно время, — мягко сказала мать. — И вы должны побыть на свежем воздухе, хорошо? Ферма, весна, ваша любимая тетя — что может быть лучше?

Данте вышел из спальни. Он был в пальто и шляпе, небритый, с тенями под глазами. Подошел к детям, опустился перед Джо.

— Слушайся сестричек, ладно? — сказал он. — Маме нужно, чтобы ты был смелым.

Малыш не ответил — только кивнул и прижался к его груди. Данте на мгновение зажмурился, вдыхая запах ребенка, храня его как последнее дыхание перед прыжком в воду. Потом отпустил.

Он поцеловал Вивиан в лоб, крепко обнял Лоретту.

— Не забывайте, что вы — мое сердце, — сказал он. — Вы — наша надежда.

Анжела помогла им выйти, передала чемоданы гувернантке и Лауре, которые забирали их, подарила каждому по поцелую, так, словно это обычный день. Обычная дорога.

— Мы скоро приедем, — еще раз повторила она, прежде чем захлопнуть за ними дверь.

Только когда шаги детей стихли внизу, она прижалась лбом к двери.

Данте стоял рядом, не касаясь ее, просто молча. Потом прошептал:

— Все правильно.

Она кивнула, не оборачиваясь.

— Теперь все по-настоящему.

Квартира будто осиротела. Та же мебель, те же стены, но звук шагов теперь отдавался гулом, и воздух был слишком неподвижным. Слишком ровным. Ни звонкого смеха, ни топота босых пяток, ни случайного «‎мама!» из детской. Только приглушенное тиканье часов и хруст пола под ногами.

Анжела стояла у окна, словно чего-то высматривала. Но за стеклом была все та же улица — с машинами, газетчиками, дымом из труб. Все шло, как обычно. Только у них внутри все изменилось.

Данте подошел сзади, обнял ее за плечи. Не крепко, не утешающе — просто так, как нужно, чтобы сказать: я здесь, я с тобой. Его подбородок опустился ей на макушку, и он тихо выдохнул.

— Все будет хорошо, — сказал он, не как пустое обещание, а как твердое знание. — Мы с этим справимся. Мы уже справлялись.

Анжела кивнула, не сразу. Несколько секунд просто стояла, впитывая тепло его рук. Потом развернулась к нему, прижалась лбом к его груди.

— Я знаю, — прошептала она. — Но в этот раз все ощущается... иначе.

— Потому что теперь есть, что терять, — мягко ответил он. — Настоящее. Не просто бизнес. Не просто улицы. А жизнь.

Она подняла на него глаза. Глаза уставшие, полные тревоги, но — светлые.

— И ты уверен, что тебе не страшно?

Он усмехнулся одними губами. Пальцы скользнули по ее щеке, вдоль линии челюсти.

— Страшно было бы, если бы ты сказала, что остаешься одна навсегда.

Анжела чуть улыбнулась. Эта улыбка была не про радость — про силу. Про то, что они еще здесь.

— Тогда мы идем до конца, — сказала она.

— Вместе, — подтвердил он. — Но каждый — по своей линии. Как в шахматах. Проходим доску — и встречаемся в финале.

Нью-Йорк. Апрель 2024 года

Эмми получила очередной письмо от Элизы ранним утром, когда еще не успела допить кофе. В теме было всего два слова: «Это точно принадлежит вам». Внутри — короткое приветствие и вложение: скан нескольких страниц, исписанных аккуратным почерком, который она узнала с первого взгляда. Не могла не узнать.