Он не постучал. Он даже не успел.

Дверь открылась — и он увидел ее. Свет изнутри подсвечивал только ее силуэт — тонкий, с распущенными волосами, босиком. Она стояла, будто почувствовала его с той стороны.

— Анжела…

Он едва выговорил это, прежде чем ноги подломились. Все поплыло, и он осел прямо на пороге, ухватившись за косяк. Голова склонилась вперед. Кровь — темная, густая — уже расползалась по полу.

Анжела вскрикнула и бросилась к нему на колени. Он услышал, как ее голос позвал его по имени, но уже с трудом понимал слова. Лишь тепло ее рук на своей щеке, шум дыхания, далекий, будто через вату.

— Он ранен! Боже, Данте, держись… держись! — Она кричала, срываясь, — РОМЕРО! ЛУКА! КТО-НИБУДЬ!

Он с трудом открыл глаза. Ее лицо — размытое, дрожащие губы, глаза, полные ужаса.

— Ты… ты в порядке? Девочки?..

— Мы в порядке. Все хорошо. Только держись, слышишь меня? Я не дам тебе умереть. Не дам!

Он попытался усмехнуться, но получился только сдавленный хрип.

Через мгновение в дверях возник Лука, за ним — еще двое. Люди Данте, его ребята. Они поняли все без слов. Один подхватил его, осторожно, как раненого брата, второй уже кричал осталньым:

— Вывозим. Срочно. Черный ход, с машиной к заднему переулку. Оружие — наготове.

Анжела, босая, с окровавленными руками, закрыла за ними дверь и на мгновение прислонилась к ней лбом. В квартире все еще пахло ужином. Девочки спали.

Она подошла к кроватке Лоретты, обняла ее, почти беззвучно всхлипнув. Потом разбудила обеих. Без паники. С лаской и твердостью.

— Девочки, мы с вами поедем немного погулять. Сейчас. Надо собраться. Быстренько, как мы умеем, хорошо?

Малышки вскинули на нее глаза, сонные, не до конца понимая, но повинуясь — потому что мама сказала, что все будет хорошо. А если мама так сказала — значит, это правда.

Они спустились по черной лестнице. У переулка уже стояла машина, приглушенно урчащая, с распахнутыми дверями. Данте лежал на заднем сиденье — глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное.

Анжела не заплакала. Она не имела права. Пока нет.

Она села рядом. Девочки — прижавшись к ней, как два комочка тепла и доверия.

Машина тронулась, унося их сквозь ночь. Сквозь вой сирен где-то далеко. Сквозь запах пороха и абсента.

Сквозь город, который уже знал, что эта семья переступила черту.

Нью-Йоркская ночь осталась за ними — полыхающая, шумная, оглохшая от клаксонов, сполохов и грозных предчувствий. Машина неслась по улицам, словно сквозь раны города. Свет витрин мелькал у окон, отражаясь на лицах — Анжела смотрела в темноту, не моргая, держа младшую на коленях, а старшая прижималась к ее боку, молча. Никто не говорил ни слова.

На мгновение ей показалось, что они снова бегут — как когда-то, в 1918-м, в другую сторону. Тогда — к новому началу. Теперь — от конца.

Данте лежал, почти не двигаясь. Его дыхание было неглубоким, и каждый вдох будто отрывался от него усилием. В голове Анжелы крутились сухие фразы врачей, обрывки инструкций, как остановить кровотечение, как не дать человеку потерять сознание. Она держала его руку и повторяла про себя, как заклинание: «‎живой, живой, живой…»

Они выехали за пределы города ближе к полуночи. Улицы постепенно стали шире, дома — ниже. В витринах еще теплился свет, но за окнами все чаще тянулись черные силуэты ангаров, сараев, пустых полей. И только шум колес по шоссе напоминал, что это все еще Америка, а не чья-то старая, затянутая кошмаром память.

Через полтора часа город остался совсем позади. Теперь дорога вилась между рощами, заборами и чернеющими силуэтами фермерских владений. Запах дыма и железа растворился, и воздух стал другим — влажным, прохладным, терпким от ночной земли.

Машина свернула с шоссе и проехала по узкой проселочной дороге, мимо амбаров, навесов и тихих полей. Где-то вдалеке завыла собака. Где-то мелькнул свет в окне.

Ферма появилась как-то внезапно: большая, старая, с белеными стенами и высоким чердаком. Несколько построек, аккуратный двор, деревянный дом с крыльцом. На крыльце уже ждали. Мужчина в шляпе курил, опираясь на столб, и, увидев машину, отбросил окурок. Дверь открылась — женщина с заспанным лицом прижала к груди накинутый плед.

— Точно сюда, — тихо сказал один из сопровождающих. — Здесь будет безопасно. Пока.

Анжела все еще не знала, где они. Кто эти люди. Почему они открывают двери в такое время ночи. Но они не спрашивали, не удивлялись, не отводили глаз, когда Данте — бледный, почти без сознания — был перенесен в дом.

Она просто шла за ним — с двумя дочерьми в руках. Шла в эту ночь, не зная, где она закончится.

И все, что у нее оставалось, — это идти.

Сицилия. Январь 2024 года

Солнце вставало над Сицилией лениво и важно, как старый лорд, выходящий на утреннюю веранду. Оно растекалось по побеленным стенам, по выцветшим черепичным крышам, по апельсиновым садам, с которых в эту пору уже почти собрали урожай. Воздух был густой, как сироп, наполненный пыльцой, эхом далеких собачьих голосов и ароматом переспелых лимонов. Где-то за окнами, на узкой улочке, пробежал ребенок, засмеялась женщина, проскрипела тележка. Все это смешивалось в особую мелодию, которую можно было услышать только здесь — между временем и виноградниками.

Эмми сидела на балконе маленького арендованного дома — далеко от пляжей, где шумят туристы, и ближе к холмам, где тишина становилась почти физической. За ее спиной осталась прохлада комнат с каменными полами и тяжелыми шторами, а перед ней раскинулся вид на долину, где линии виноградников расходились, как страницы открытой книги. Это было место, где не нужно было спешить. Где можно было быть — просто быть — с чашкой кофе, с книгой, с телом любимого человека, согретым постелью и доверием.

Лукас вышел с двумя чашками кофе, поставил одну перед ней. Они почти не разговаривали с утра — не потому, что нечего было сказать, а потому, что в этом пейзаже слова становились излишними.

— Знаешь, — сказала Эмми, глядя вдаль, — это место... оно будто дышит так же, как я.

— Как родина?

— Не совсем. Я здесь впервые. Но все внутри говорит: «Ты вернулась».

Лукас молча кивнул. Он тоже смотрел на горизонт, но его мысли были где-то глубже — не в Сицилии, а, возможно, в Нью-Йорке, в архивах, или еще дальше, в его собственном прошлом, о котором он по-прежнему не говорил.

— Ты точно уверена, что хочешь сегодня копаться в старых реестрах? — спросил он, ставя перед ней чашку.

— А ты разве не для этого прилетел со мной в Италию?

— Я прилетел с тобой, потому что в тебя невозможно не влюбиться под итальянским солнцем. Все остальное — бонус.

Эмми фыркнула, но сердце екнуло — мягко, приятно, настойчиво.

Позже, в небольшом архиве в муниципалитете, их встретил пожилой клерк с дрожащими руками и голосом, который словно сыпался, как пепел. Бумаги здесь не пахли стариной — они были самой стариной. Эмми провела пальцами по потрескавшимся краям тетрадей, словно касаясь лиц давно умерших.

— Вот, — сказал клерк, — иммигранты 1908 года. Карезе, Данте. Родился 1887. Уехал с родителями и сестрой Лаурой. Ферма — муниципалитет Каникатти, провинция Агридженто.

— Каникатти? — переспросил Лукас. — Это же неподалеку.

Эмми ощутила, как в ней дрогнуло что-то тонкое, почти неосязаемое.

— Там все начиналось, — прошептала она.

— Значит, он уехал за десять лет до Анжелы, — проговорил Лукас, потянувшись за блокнотом. — И был уже взрослым. Возможно, они даже не были знакомы в Италии.

— Или он был для нее «тот самый из соседней деревни», — предположила Эмми, откидываясь на спинку стула. — Тот, кого мать не разрешала ей любить.

— Или она действительно приехала с мужем, с Альдо, как значится в бумагах, — но тот исчез, умер, бежал… а Данте просто оказался рядом.

— Слишком рядом, — тихо добавила Эмми.

На некоторое время в комнате повисло молчание. Клерк оставил их наедине с найденными бумагами. Тени на полу сместились. Сквозь открытое окно донесся звон церковного колокола.