Тишина. В ней звенели все предательства разом.

— Ты была нам близка, — тихо сказала Анжела. — Была с нами, когда Альдо... — она оборвала. — Мы делили хлеб. Ты держала моих детей на руках. Вы все предатели… Никому нельзя доверять…

— Именно поэтому я и пришла, Анжела! — голос Бруны сорвался. — Ты... ты не понимаешь, во что втянулась. Мафия? Убийцы? Ты что, решила жить как в романе?! Это не кино. Это не героизм. Это — грязь и кровь.

Анжела сжала губы.— А ты думаешь, у меня был выбор?

— Ты продалась, — прошипела Бруна. — И отдалась, чтобы выжить.

Щека Анжелы вспыхнула — не от пощечины, от боли.Но голос остался ровным:

— Я сделала выбор, чтобы мои девочки не спали голодными. Чтобы Лоретта не умерла от лихорадки. Чтобы Вивиан могла учиться. Я не святой человек. Но я — мать.

Бруна вскочила. Слезы в глазах. Но уже было поздно. Что-то между ними треснуло.

— Когда все рухнет, — тихо сказала она, стоя в дверях, — не удивляйся, если тебя спросят: где ты была, когда могла уйти?

Анжела не ответила. Только повернулась к окну. Где-то за ним, в тумане над городом, уже собирались волки.

***

Анжела все еще сидела на кухне, когда тихо скрипнула входная дверь. Она не испугалась — не сразу. Голос Данте она узнала бы даже в темноте, по дыханию, по тому, как он поднимается по ступеням, будто уже несет на себе весь вес своих решений.

— Ты слышала? — спросил он сразу, не приближаясь, не присаживаясь. Как будто не решался сблизиться, будто чувствовал остаточный жар чужого визита.

Анжела кивнула.— Соседи шепчутся. Бруна пришла. Не шепталась. И Луиза не отрицала…

Он помолчал, глядя на нее исподлобья, как будто проверял, осталась ли она с ним. Потом медленно сел рядом, потянулся к ее руке.

— Есть информация. Из достоверного источника. Готовится облава. Через несколько дней. Может, раньше. Слишком много разговоров. Кто-то толкает это вверх.

Анжела провела пальцами по его ладони, словно выравнивая в нем напряжение.

— Ты думаешь, она могла говорить с копами напрямую? Бруна? Или Луиза?

Данте пожал плечами.— Могла. Или просто кому-то сказала то, что не надо было говорить. Сейчас это все — цепочки. И слухов достаточно. Нас хотят прижать.

— Что мы будем делать? — голос Анжелы стал жестким, деловым.

— Увеличиваем наличку в обороте. Прячем часть бухла. Людей предупредим — пусть ходят чисто.Я уже нанял пару парней из Джерси, они появятся через день-два. Дополнительно. Они надежные. На входе. Если что — встанут между нами и проблемами.

— Если облава не случится? — спросила она.

Данте посмотрел в окно. За ним уже сгущался вечер — серый, как скомканный платок.— Значит, кто-то просто хотел нас напугать. Или отвлечь. А значит, ждем чего-то еще.

Анжела кивнула.— Ты все еще уверен, что это стоит того?

Он не сразу ответил.Потом медленно, сдержанно, не отводя глаз:

— Если ты рядом — стоит.

Она закрыла глаза на миг. Позволила себе прикоснуться к его щеке, позволила пальцам задержаться.

— Я останусь. Но ты должен быть готов ко всему. Даже к тому, что однажды я тоже выберу выжить. Без тебя. Ради них.

— Я знаю. — Его голос стал глубже. — Я бы не уважал тебя, если бы было иначе.

Между ними повисла не тишина — уважение. Глубокое, тяжелое. Как заключенный пакт.

***

Анжела как раз укладывала Вивиан. Девочка, уткнувшись в плюшевого медведя, лениво бормотала сказку, пересказанную ею по-своему. Лоретта уже спала, свернувшись калачиком, маленькая и теплая, с приоткрытым ртом и тенью ямочки на щеке — точь-в-точь как у Анжелы в детстве.

Анжела встала тихо, вышла в прихожую. Оставила дверь приоткрытой — слышать дыхание, малейшее движение. В ту же минуту послышался быстрый стук в дверь. Застыв на месте, она не сразу пошла открывать — только когда в голосе за дверью услышала узнаваемое:

— Анжела! Это Нино. Открывай. Быстро.

Она распахнула дверь, и в коридор хлынул зимний воздух — колкий, как весть. Нино, младший помощник Данте, выглядел взволнованным, щека расцарапана, воротник на бекрень.

— Не копы, Анжела. Не облава. Бар. Напали. Соперники. Данте велел сказать — держись дома. Не выходи. Он держит оборону, но… — Он сглотнул. — Их много. И они были готовы.

Мир будто качнулся. Она вжалась в косяк, но голос ее не дрогнул:

— Где он?— Внутри. С Лукой и Ромеро. Один из наших ранен. Бар пока держится. Но… Черт. Это настоящая зачистка.

Анжела резко обернулась к спальне. Вивиан тихо хмыкнула во сне.

— Я не могу уйти. — Она смотрела прямо на него. — Ты должен вернуться. Ты скажешь ему — если он погибнет там, я его убью.

Нино едва не улыбнулся, но лицо сразу стало серьезным. Он кивнул.

— Я передам.

Дверь захлопнулась. Анжела прислонилась к ней затылком. В доме стояла тишина. Но город жил своей войной. Где-то на берегу, в любимом ими баре, раздавались выстрелы, грохот стекла, и, возможно, — предсмертный крик.

Она знала, что не простит себе, если не увидит его снова. Но сейчас — здесь — была нужна.

Анжела вернулась к девочкам. Вивиан уже дышала ровнее, медведь соскользнул с ее руки. Анжела поправила одеяло, села рядом и прошептала:

— Пусть он выживет. Я сделаю все, что угодно. Только пусть он… вернется.

Снаружи где-то ударил далекий гудок парома. Но сердце ее билось в ритме выстрелов.

***

Бар действительно держался. Пока еще.

Данте был за стойкой, спиной к полкам с бутылками — они уже почти все были разбиты. Щепки, битое стекло и кровь вперемешку покрывали пол. Снаружи еще стреляли, но ближе к улице. Они не знали, что охрану должны были нанять с понедельника — сегодня пятница, и защита оказалась слишком тонкой.

Рядом с ним тяжело дышал Лука — молодой, лихой, с простреленной рукой. Он стянул пояс от фартука и заматывал рану зубами. Где-то позади Ромеро выругался, когда пытался запереть запасной выход.

— Сколько их осталось? — спросил Данте, вытирая кровь с лица рукавом.— Пять-шесть. Те, кто зашел — уже лежат. Но снаружи еще... — прорычал Ромеро. — Проклятые шакалы.

Выстрел ударил совсем рядом, над головой — разлетелось зеркало, обрушились бокалы. Данте пригнулся и одновременно выстрелил в сторону окна — ответно, не прицельно.

На миг наступила странная тишина. Он перевел дыхание. Внутри все звенело, но разум был кристально ясен. Все происходило в выверенном замедлении.

И в этот миг — резкий удар в бок, чуть ниже ребер. Острая, горячая боль, как нож, воткнутый в живое. Он пошатнулся, потерял равновесие, осел на одно колено.

— Черт, Данте! — крикнул Лука. — Тебя зацепило!

Он приложил руку к боку — пальцы тут же стали липкими. Но стоны не сорвались. Не время. Он поднялся, опираясь на край стойки.

— Выводим Луку через черный ход. Я прикрою.— Ты не идешь с нами? — Ромеро побелел.— Я догоню. Это наш дом. Пока он стоит — я не бегу.

— Ты не герой, Карезе, ты почти отец, черт тебя подери, — прошипел Лука. — Вспомни о ней. О девочках.

Данте посмотрел на него — медленно, с кровью на губах, но взгляд его оставался ясным.

— Поэтому я и останусь ровно до той секунды, пока смогу. А потом — бегу к ним.

Он выпрямился. Пошатываясь, прошел к дверному проему. В его кармане оставались две пули. Две — но достаточно. Ромеро и Лука исчезли в темноте, и вскоре в баре вновь послышались шаги — чужие.

Он выдохнул. А потом рванул к задней лестнице, оставив позади лишь дым, кровь — и запах абсента, разлитого по полу, как давно подаренная роза, уже распавшаяся на лепестки.

Он дошел почти на одной воле. Лестница будто растянулась в вечность — ступени плыли под ногами, а перила под ладонью были холодными, как лед. На улице уже не было слышно стрельбы, но он знал — это не значит, что все кончено.

Кровь стекала по его боку, теплая и липкая. Рубашка прилипла к телу, пальцы дрожали. Он остановился перед дверью — знакомой, родной, пахнущей мускатным мылом и чем-то еще, что можно было назвать просто: дом.