Нью-Йорк, Малберри-стрит. Июль 1924 года

Они спустились в бар чуть позже обычного — вечер был влажным и с пригорькой тумана, как и большинство зимних вечеров у воды. Внутри пахло лакрицей, дымом и разлитым вином. Мужчины играли в карты за дальним столом, кто-то щелкал зажигалкой. Все казалось спокойным, но под поверхностью дрожала тонкая нить тревоги.

Анжела как раз заносила ящик с бутылками в кладовую, когда услышала:— Синьора Россо… можно вас на минутку?

Она обернулась. Это был Джино, мальчишка с бегущими глазами, который обычно помогал на кухне.

— Что случилось? — спросила она, вытирая руки.

Он понизил голос:— Это… я не хотел лезть, синьора. Но… я слышал разговор. Вчера. У госпожи Луизы.

Имя ударило, как пощечина. Луиза. Их соседка, подруга семьи. Та, что приносила суп, когда Лоретта болела. Та, что держала за руку Анжелу после похорон Альдо и обещала помочь всем, чем сможет.

— Что именно ты слышал?

— Она говорила с кем-то. Мужчиной в плаще. Я не видел лица, но он был не из квартала. Говорили… о вас. О Данте. Что он — опасный человек. Что полиция заинтересована. И что вы — «‎ключ».

Анжела замерла.— Ты уверен?

— Слишком уверен, синьора. Она дала ему какие-то бумаги. И сказала: «‎Я не позволю ей потопить все, во что верил Альдо».

Анжела молча кивнула и вышла на улицу.

***

Луиза жила через три двери от них, в квартире с резным балконом и вечно пахнущей лавандой лестницей. Она открыла быстро, будто ждала.

— Анжела…

— Ты сдала нас, — сказала та без прелюдий.

— Я защитила тебя.

— Нет. Ты предала. И не меня — моих детей.

Луиза побледнела.— Я пыталась… понять. Простить. Но ты не та, кем была. Ты с ним, с этим Данте… Ты не видишь, во что ты превращаешься?

— Я вижу слишком ясно, — голос Анжелы дрожал, но не ломался. — Я вижу город, где дети умирают с голоду, если ты не держишь винтовку за спиной. Я вижу мужчин, что обнимают, а потом продают тебя за галлон спирта. Я делаю все, чтобы Вивиан и Лоретта жили. Если это цена — я ее плачу.

— Это не ты! Альдо не хотел бы…

— Альдо умер, Луиза! И он не воскреснет от твоих доносов.

Они молчали. Обе — женщины с разными мирами внутри.

— Уходи, — сказала Луиза наконец. — Пока еще можешь.

Анжела посмотрела ей в глаза — в этих глазах не было зла, только страх.— Я больше не ухожу, Луиза. Никуда.

Дом встречал ее полумраком, запахом молока и легким детским смехом, доносившимся из комнаты. Анжела закрыла за собой дверь, сняла перчатки и на мгновение замерла в прихожей, прислушиваясь к этим звукам жизни. Жизни, которую она, несмотря ни на что, все-таки сумела сохранить.

— Синьора, вы уже вернулись? — выглянула из детской гувернантка, молчаливая полька по имени Марта, которую ей порекомендовали через приход. Девушка была скромной, но ответственной и с детьми ладила — и этого Анжеле хватало.

— Идите домой, Марта. Уже поздно. Спасибо, что остались подольше.

— Девочки были золотыми. Только немного капризничали перед сном. Но все хорошо.

— Я посижу с ними. Доброй ночи.

Марта кивнула и тихо ушла, оставив за собой запах дешевого мыла и мягкий шорох шерстяной шали. Анжела прошла в комнату, где у старой печки, освещенной только одной лампой, Вивиан и Лоретта устроились на полу с книжкой и плюшевым мишкой.

— Мамма! — закричала Вивиан, бросаясь ей на шею.

Лоретта, чуть медленнее, но тоже расплылась в улыбке. Анжела присела и заключила обеих в объятия, крепко, всем телом, как будто могла передать этой близостью все: защиту, любовь, веру.

— А что у нас тут за вечерняя история? — прошептала она.

— Про русалку! — прокричала Вивиан. — Она плывет по морю и ищет дом!

Анжела улыбнулась.— Тогда давайте вместе поужинаем, а потом дочитаем до конца. Сегодня… у нас праздник.

— Какой? — Лоретта моргнула, обняв свою куклу.

— Сегодня мамма дома. И может остаться с вами хоть всю ночь.

Девочки завизжали от радости, и пока Анжела накрывала простой ужин — хлеб, оливки, сыр и немного вареной фасоли — в ней что-то наконец-то оттаяло. Никаких роскошеств. Никакого веселья снаружи. Но у нее были средства, чтобы поставить еду на стол. Теплый дом. Безопасность — хоть и хрупкая, как стекло.

И это уже было счастьем.

Она смотрела на дочерей, как они едят и спорят, кому достанется последняя маслина, и думала: если за это пришлось заключить сделку с дьяволом — значит, дьявол тоже может быть женщиной.

Когда все было убрано и на столе осталась только лампа с масляным светом, Анжела помогла девочкам забраться в постель. Лоретта свернулась клубочком, зажав в ладошке мягкую лапку игрушечного мишки. Вивиан еще шептала что-то во сне — про море, про дом, про русалку.

Анжела села рядом, на край кровати, обняв колени руками. Она смотрела на них долго, пока дыхание дочерей не стало ровным и глубоким. Их лица были почти одинаковыми во сне — мягкие черты, чуть приоткрытые губы, густые ресницы. И в то же время — такие разные.

Вивиан — упрямая, со вспышками гнева, с горящей внутренней искрой. Она спорила с матерью, если чувствовала несправедливость, смотрела в упор, не отводя взгляда.Лоретта — тише, как вода в глубокой чаше. Чувствительная, наблюдательная, легко обижалась, но и легко прощала.

«‎На кого же вы похожи?» — подумала Анжела, медленно проводя пальцем по локону у лба Вивиан.

От нее ли в них — сила, умение видеть сквозь ложь, держаться до последнего, даже если мир рушится?Или от Альдо — доброе сердце, мечты без расчета, нежность, которой так не хватало твердости?

Она вспомнила мужа — его голос, руки, как он однажды заплакал, когда Лоретта заболела. Он не был слабым, но был уязвимым. А в этом городе, в этом мире, уязвимость была как рана — запах крови, который чувствуют хищники.

«‎Справитесь ли вы? — подумала она. — Сумеете ли пройти все, что впереди? Или уроните себя в чужих руках, как он?»

Она наклонилась, поцеловала каждую в висок и поправила одеяло.

— Я все сделаю, чтобы вам не пришлось быть сильными так, как пришлось мне, — прошептала она в темноту.

И где-то на улице, за тонкими окнами, что-то хрустнуло. Или кошка зацепила что-то во время ночных прогулок, или чья-то нога наступила на случайную ветку. Или просто ветер. Но Анжела услышала это — и запомнила этот момент с дочерьми.

***

На следующее утро воздух в Литтл Италии был каким-то особенно вязким. Он словно впитывал в себя тревогу — запах свежевымытых улиц, капель кофе на белых скатертях, утренние разговоры через открытые окна.

Анжела стояла на крыльце, провожая взглядом Лоретту, которую уводила за руку соседская девушка — они шли на занятия, перекидываясь веселыми словами. Вивиан осталась дома с гувернанткой. День только начинался, но сердце у Анжелы с самого утра билось не в ритм.

Она уже собиралась зайти обратно, когда услышала шаги — неторопливые, будто нарочито громкие. Повернулась.

На тротуаре стояла синьора Бруна, еще одна их соседка, женщина лет пятидесяти, с лицом, которое вечно казалось обеспокоенным. Та, что приходила с пирогами после похорон Альдо. Та, что держала Вивиан и Лоретту на руках, когда те только-только родились. Та, что знала все о прошлом и чуть больше — о настоящем.

И сегодня у нее был не пирог в руках, а взгляд, от которого стынет кофе.

— Могу с тобой поговорить? — спросила она, и голос прозвучал не как просьба.

Они зашли внутрь, в кухню. Анжела налила кофе, не спрашивая. Обе долго молчали. Только капало из-за окна, и в щели проникал сквозняк.

— Ты знаешь, о чем пойдут слухи, если все это дойдет до ушей полиции? — начала Бруна, обернув ладони вокруг чашки. — Нет. Я неправильно сказала. Они уже там.

Анжела напряглась.— Что именно?

— Бар. Люди, с которыми ты связалась. Мужчина, которого ты пускаешь к своим детям.

Анжела поставила свою чашку. Глухо.

— Боже, и ты тоже?

Бруна посмотрела прямо, с вызовом.— Я не доносила. Но я сказала, что тебе нужна помощь. Я предупредила, что если начнется облава — пусть в первую очередь смотрят на Малберри-стрит. Уже все поняли, какое на самом деле у вас тут заведение… Никто не хочет растить детей рядом с таким местом.