— Ты же понимаешь, — начал Лукас, немного неуверенно, — что, скорее всего, Данте… он и есть твой прадед?

Эмми не сразу ответила. Она провела пальцем по столу, будто проверяя, есть ли на нем пыль.

— Я понимаю. Думаю, я понимала это еще в Нью-Йорке. Просто... — она пожала плечами, — странно вдруг осознать, что вся твоя семейная история написана не теми именами. Что правду прятали. Может, чтобы защитить. А может, чтобы просто не было неудобных вопросов.

— Твоя семья никогда не бывала в Италии?

— Нет. Даже дедушка. Никто не хотел возвращаться. Будто Италия — это не прошлое, а опасность. Но я выросла с итальянской кухней, с песнями на диалекте, с книгами, которые бабушка читала мне по памяти. Языком, который, казалось, у нас у всех был в крови, хоть никто его не учил. Это как… родина, которую ты никогда не видела, но узнаешь, когда ступаешь по камню на площади.

Лукас смотрел на нее внимательно, чуть прищурившись от солнечного блика.

— Знаешь, — пробормотал он, — мои тоже были из Италии. Давным-давно.

Она удивленно подняла брови:

— Ты ведь говорил, что твои корни — ирландские?

— Говорил, — он усмехнулся и быстро сменил тему: — Хочешь сегодня отправиться в коммуну? Там должны быть старые записи о фермах и переселенцах. Может, и Карезе там всплывут.

Эмми не стала настаивать. Но внутри нее, точно пыльца на ветру, осело ощущение: Лукас не просто писатель. И не просто спутник в этом путешествии.

Он что-то знал. Или, по крайней мере, что-то искал, о чем не говорил.

Они вышли на улицу. Утро снова превратилось в горячий день. В Сицилии, казалось, не было полутонов: только яркий свет и густая тень, только вкус соли и сладкий апельсин. Эмми завязала волосы платком, подставив лицо открытым солнцу, и села в машину рядом с Лукасом. Их путь лежал на юг — в сторону Агридженто, в сторону Каникатти.

— Ты точно хочешь ехать? — спросил он, поворачивая ключ зажигания.

— А ты хочешь, чтобы я сказала «‎давай подождем»? — усмехнулась Эмми.

Лукас посмотрел на нее с тем выражением, которое появлялось у него редко — смесь восхищения и осторожности, как будто она была артефактом, найденным в земле: хрупким, но ценным.

Дорога уходила серой лентой между оливковыми рощами и высохшими полями. Машина старая, арендованная, потряхивала на поворотах, и окна были опущены, чтобы впустить воздух — тяжелый, пыльный, пахнущий травами, камнями и чем-то неуловимо сладким.

— В Каникатти не так много осталось, — сказал Лукас. — Судя по записям, их дом стоял на окраине — рядом с фермой. Сейчас, возможно, только фундамент.

— Даже если там только камни, — ответила Эмми, — я хочу пройтись по этой земле. Хочу почувствовать, как ступала по ней его мать. Или сестра. Или он сам.

— Твой прадед, — тихо добавил Лукас, глядя на дорогу.

Она ничего не сказала в ответ. Этот вопрос все еще жил в ней как сомнение, как заноза под кожей. Да, Альдо Россо был мужем Анжелы. Но Данте... он оставался в тени каждой строчки, каждого взгляда, каждого недомолвленного письма.

Когда они въехали в Каникатти, солнце стояло уже высоко. Город оказался теплым и негромким. Узкие улицы, выбеленные дома, вывешенное белье, запах кофе и свежих булочек из соседней пекарни. Они остановились у табачной лавки, чтобы спросить дорогу, и пожилой мужчина в синей рубашке, не поднимаясь с пластикового стула, долго объяснял, как доехать до старой фермы Карезе.

— La famiglia Carrese... sì, sì, — говорил он, широко размахивая рукой. — Mio nonno li conosceva! Grandi lavoratori. Se n’erano andati tanti anni fa...

— Что он сказал? — спросила Эмми, пока Лукас садился за руль. Она слышала лишь отдельные слова, да и те довольно неразборчиво.

— Что его дед знал семью Карезе. И что они были большими тружениками. Уехали много лет назад. Кажется, он даже вспомнил Лауру по имени.

Эмми прикрыла глаза. Странное ощущение — быть в месте, где когда-то жили твои родные, которых ты никогда не знала. Как будто касаешься затылком невидимой стены.

Они ехали по проселочной дороге — мимо виноградников, пасущихся овец, одиноких кипарисов. И когда наконец свернули с трассы, дорога стала хуже, петляла между заросших кустов. Потом — открылся вид: обветренная каменная постройка, почти развалины, но все еще стоящие. Вокруг — дикие травы и гранатовые деревья, некоторые с плодами, растрескавшимися от жары.

— Это она, — прошептала Эмми. — Это была их ферма.

Лукас выключил двигатель. Они вышли из машины и остановились — как будто не могли сразу приблизиться, боясь спугнуть что-то важное.

Эмми пошла первой. Подошла к полуразрушенной стене, провела рукой по шершавому камню. Представила мальчика, бегущего босиком между грядок, женщину в черном платье, подвешивающую корзину с бельем, девочку с черными косами и длинными ресницами.

— Здесь все начиналось, — сказала она снова.

Лукас молчал. В этом молчании было уважение. Он снял фотоаппарат с плеча и, не спрашивая разрешения, сделал снимок Эмми на фоне старой фермы.

— Зачем? — спросила она, оборачиваясь.

— Чтобы ты запомнила. Себя. В этом месте. В этот день.

Они бродили по развалинам молча, почти не дыша, словно боялись потревожить покой давно ушедших. В одной из комнат — или, скорее, того, что от нее осталось, — Эмми нащупала в стене выщербленный, обвалившийся угол. Камни легко поддавались, и под одним из них обнаружилась узкая щель. Лукас присел рядом.

— Осторожно, — сказал он.

Внутри лежал деревянный, рассохшийся от времени ящик. Размером с коробку из-под обуви, он был покрыт тонким слоем пыли и паутины, но цел. Эмми прижала его к груди.

— Дай мне нож, — попросила она.

— С ума сошла? Давай я сам.

Но она уже подцепила крышку ногтем и приподняла. Внутри — несколько пожелтевших листов, сложенных пополам, маленький медальон на цепочке и серебряная заколка с темно-красным камнем.

— Это ее. — Голос Эмми сорвался. — Это принадлежало Лауре. Или, может быть, матери Данте.

Она села прямо на землю, как была — в легком летнем платье, не замечая ни камней, ни пыли. Лукас опустился рядом, молча. Они перебирали бумаги: список покупок, обрывки писем, имена, написанные округлым женским почерком. На обороте одного из листов кто-то неровно вывел:«‎Д.К. 1912».

— Данте Карезе уехал в 1912 году, — прошептала Эмми.

— Значит, это не просто семейная ферма. Это место прощания.

Они сидели долго, пока солнце не сдвинулось к горизонту. Воздух стал мягче, запахи — глубже. Возле машины пели сверчки. Эмми аккуратно завернула находки в платок и прижала к груди.

На обратном пути Лукас вел машину медленно, словно не хотел уезжать.

— Как ты думаешь, — нарушила молчание Эмми, — чувствовал ли он, что никогда больше сюда не вернется?

— Думаю, да. С такими местами всегда прощаются навсегда. Даже если обещаешь себе, что вернешься.

Она кивнула. Потом, почти не глядя на него:

— Ты говорил, что у тебя тоже были итальянские предки.

Лукас слегка напрягся, его рука крепче легла на руль.

— Было дело. Но это далеко. Не важно.

— Почему ты все время говоришь, что это «‎не важно»?

Он чуть улыбнулся, но взгляд остался усталым, отрешенным.

— Потому что если я начну рассказывать, ты начнешь задавать слишком много вопросов.

— А ты начнешь слишком много скрывать?

— Возможно. Но не потому, что хочу лгать. Просто... иногда проще быть чужим, чем признавать, что ты дома.

Эмми обернулась к нему, прищурилась.

— Лукас Блэквелл, вы вечно сбегаете.

— А ты вечно ищешь. Вот почему мы вместе, — сказал он тихо.

Машина свернула в сторону маленькой гостиницы на окраине. Впереди маячила вывеска и теплый свет фонарей. Сицилия стелилась под ногами мягким покрывалом из вечернего золота. Все было спокойно, но под этой тишиной шевелилось что-то большее.

Что-то, что шло по их следу.

Уже поздним вечером они вернулись в свое временное итальянское жилье. Небольшой домик был простым, но уютным: деревянные ставни, прохладный каменный пол, белые простыни с запахом лаванды. Лукас сидел за столиком у окна, разложив бумаги на ровной поверхности и подсвечивая их настольной лампой. Эмми — на кровати, поджав ноги, с пустой пыльной коробкой в руках, которую даже не решалась протереть. Она поводила большим пальцем по ее поверхности: гладкой, чуть теплой, будто вбиравшей тепло ее кожи.