— Это явно был чей-то тайник, — сказал Лукас. — Видишь? Вот этот лист — почти не выцвел. Он лежал под другими, и бумага сохранилась лучше. И посмотри на почерк.

— Не Анжелин. И не Лаурин. У меня было одно ее письмо в блокноте Анжелы, — Эмми покачала головой. — Это, скорее всего, мать Данте. Или отец. Строгий, экономный стиль. Видишь, как ровно расставлены слова?

Лукас склонился ближе, отметил краем ручки:

— Здесь фамилия. Карезе. И ниже — Франческа.

— Значит, так и есть. Его мать. Франческа Карезе.

Эмми выпрямилась, как будто имя пробудило в ней нечто древнее. Что-то теплое, женское, материнское.

— А здесь, — Лукас перевернул другой лист, — письмо. Или, скорее, набросок. Не отправленное. Почерк дрожащий, уже почти старческий.

Он прочел вслух:

— «Дорогой сын. Если ты правда решил уехать — уезжай. Но я молюсь, чтобы ты остался. Твоя сестра не выживет без тебя, а я стану совсем старой без твоего голоса. Ты говоришь, Америка ждет. Но здесь мы — твои корни. Если забудешь нас, забудешь и себя».

Эмми молчала. Потом прошептала:

— Он их не бросил. Уехал вместе с родителями, с Лаурой.

— Да.

— Он не бросил их.

— Нет, не бросил.

— Но помнил ли он дом, несмотря на все? Хотел вернуться?

Лукас медленно сложил письмо, долго не отрывая взгляда от строк.

— Не думаю, что он мог забыть. Скорее, научился жить так, будто помнит, но не может вернуться. Как мы иногда любим — навсегда, но издалека.

Эмми встала, подошла к нему, положила руку ему на плечо.

— Лукас… — сказала она мягко. — Почему ты замолчал, когда я спросила о твоих корнях?

Он посмотрел на ее ладонь, потом на нее. Долго.

— Потому что есть истории, в которых лучше быть наблюдателем, а не участником. Особенно если ты не уверен, что конец у этой истории — счастливый.

— А если я хочу, чтобы ты был участником моей?

Он поднял ее руку, поцеловал запястье.

— Тогда мне придется очень постараться.

В тишине они долго рассматривали остатки прошлого, разложенные на столе: шепот давно ушедших жизней, отражение тех, кто однажды выбрал путь — и тех, кто сейчас его находит.

На следующее утро они вновь отправились в путь — медленно, молча, каждый погруженный в собственные мысли. В архиве местной коммуны воздух был затхлый, пах пылью и временем. Деревянные шкафы скрипели, словно тоже не были готовы делиться своими тайнами.

— Попробуем еще раз, — сказала Эмми, снимая с полки старую тетрадь с пожелтевшими страницами. — Может, найдем хоть что-то о родителях Данте. Или о семье Анжелы. Любая зацепка.

Они просматривали книги записей: рождение, смерть, перемещения, смену собственности, налоги, обращения. Все одно и то же. Одни и те же имена, одни и те же печати. Как будто сам город отвернулся от прошлого.

— Вот, смотри, Карезе. Выезд из страны. — Лукас вытащил карточку. — Но кроме имени главы семьи — Андреа Карезе — и пометки «‎с женой и детьми», ничего. Ни причины отъезда, ни упоминания других родственников.

— Слишком мало, — пробормотала Эмми, скользя пальцами по полям страницы. — Будто они испарились.

— Или будто кто-то тщательно подчищал. — Голос Лукаса звучал хрипло от пыли и усталости. — Смотри: с соседних страниц вырваны листы. Это не время. Это намерение.

Эмми сжала губы. Она уже не первый раз сталкивалась с тем, как прошлое ускользает, едва к нему прикоснешься.

— А Анжела? Может, ее семья?

Они просмотрели все записи за 1910–1920 годы. Несколько упоминаний о подходящих на первый взгляд семьях, но ничего, что бы совпадало по датам или именам. Все слишком обрывочно.

— Пусто, — прошептала она. — В который раз.

— Иногда отсутствие — тоже след, — тихо сказал Лукас.

Они вышли из здания под низкое серое небо. Местные жители шли мимо, неся покупки, перекликаясь. Жизнь здесь шла своим чередом.

— Думаешь, нам стоит еще попытаться? — спросила Эмми, прижимая к груди пустую папку.

— Думаю, мы уже ближе, чем кажется. Просто ответы не всегда в бумагах.

Они вернулись в архив после короткого обеда на площади — хлеб, сыр, крепкий кофе из крошечной лавки. Эмми вытирала крошки с пальцев, перебирая в голове возможные варианты.

— Мы все смотрим на Данте, на его мать, на их отъезд. Но ведь он не один в этой истории, — сказала она, когда они снова оказались за скрипучим столом. — Может, стоит взглянуть на другого мужчину. На Альдо.

— Россо? — уточнил Лукас. — Тот, чью фамилию она потом оставила?

— Именно. Он был старше ее. У них уже был ребенок, когда они уехали в Америку. Думаю, он мог быть из более «устроенной» семьи.

— Если устроенной — значит, влиятельной. А значит, оставившей следы.

Они начали перебирать записи по фамилии Россо. Не по прямым линиям — таких записей почти не было, слишком распространенная фамилия. Но цеплялись за косвенные совпадения: упоминания о земле, аренде, долговых документах, судимых родственниках, сделках, заключенных с указанием имени.

И вскоре всплыло странное: за несколько лет до отъезда Альдо из Италии, его отец фигурировал в судебных бумагах — по делу о нелегальной торговле. Упоминалась винодельня, связанная с контрабандой, и фамилия Россо — на уровне второго круга участников. Ничего прямого, но и не случайного.

— Видишь? — Эмми указала на строчку. — Это не доказательство, но намек. Вот тут говорится, что старший Россо «был близок к людям, уже привлеченным по делу». А вот здесь — что «‎его участие не доказано, но требует дальнейшего наблюдения».

— Звучит как привычный почерк мафии: ни к чему не прикопаешься, но всем все ясно. — Лукас провел пальцем по полям документа. — А если его семья действительно была связана с криминальной структурой… Это многое объясняет.

— Например, почему его смерть в Нью-Йорке была оформлена как несчастный случай. И почему тело нашли на Фронт-стрит, а не рядом с их домом. — Эмми говорила медленно, слова сами складывались в цепь. — Фронт-стрит. Квартира Данте. Ты же сам говорил — вряд ли случайное совпадение.

Лукас медленно кивнул.

— Тогда, может быть, Данте не просто помогал Анжеле после гибели мужа. Может, он знал, что за этим стояло. Может, хотел защитить их.

Они переглянулись. На этот раз — не с усталостью, а с холодным предчувствием. История, которую они раскрывали, больше не выглядела просто трагичной. В ней нарастало нечто опасное.

— И если семья Россо действительно была связана с мафией... — тихо сказала Эмми, — значит, Анжела, возможно, с самого начала жила в этом мире. Даже до Данте.

— И, возможно, именно поэтому она осталась в нем.

Последний вечер в Сицилии выдался на удивление тихим. Ветер уже не казался таким острым, как в первые дни, и в воздухе чувствовалась усталая сладость: апельсиновая кожура, печеный хлеб из соседнего дома, пыль старых дорог.

Они сидели на крыльце арендованного домика, укутавшись в пледы. Лукас потягивал вино из керамической чашки, Эмми разминала пальцы, пытаясь как-то сконцентрироваться.

— Не дом, — вздохнула она. — Но хотя бы ферма. Хотя бы след.— След не самый очевидный, — отозвался Лукас. — Но честный. Такой, каким и был, наверное, Данте.— Не думаю, что он прятался по жизни, — сказала Эмми, глядя вперед. — Он просто не оставил после себя легенду. Только память.

Несколько найденных записок, детские рисунки, старое письмо матери, сожженные края листа бумаги с буквами «‎Д.К. 1912». Ни адресов, ни явных или хотя бы косвенных связей с мафией, ни семейных клятв. Только отъезд. Спокойный, сдержанный, всей семьей.

— А вот семья Альдо… — Эмми тихо усмехнулась. — Они, похоже, были совсем другими. Может, он вовсе не жертва в этой истории.— Наоборот — слишком типичными. Все, что мы нарыли, говорит об одном и том же: бизнес, имущество, сделки, слухи. Но ни одного настоящего лица. Все как по учебнику: присутствие есть, но доказательств — никаких.

— А значит, вряд ли его смерть была несчастным случаем.

Лукас кивнул.