— Спасибо. Я… не знаю, как сказать…

— Просто скажи, что запомнишь, — сказала Вивиан. — Маму. Данте. Нас. Не для книжки, не для газеты. А для себя.

Эмми наклонилась и осторожно коснулась ее руки. Она была сухой, прохладной, как старый пергамент.

— Я запомню. Обещаю.

Они сидели в тишине. В коридоре звякнула тележка, кто-то засмеялся, телевизор в соседней комнате что-то приглушенно вещал. Но здесь, в этой комнате, казалось, остановилось время.

***

Снег шел мелкий, будто просеянный сквозь сито, и садился на плечи Эмми, пока она шла к дому. На этот раз она не спешила, будто боялась, что с каждым шагом уходит от чего-то хрупкого и важного. Дневник Анжелы она несла в сумке, прижав к боку, как нечто живое. Внутри все было странно тихо. Даже мысли будто бы расступились, оставив ей эту прогулку наедине с тяжестью, которую не объяснить словами.

Квартира встретила ее тишиной и знакомым теплом. Она сняла пальто, разулась, потом прошла на кухню, налила себе воды, но так и не сделала ни глотка. Только стояла, глядя в окно, где на стекле медленно таяли снежинки.

Спустя несколько минут она поднялась в свой кабинет, сняла с плеча сумку, медленно открыла ее — и выложила на стол дневник и брошь. В свете лампы темный камень на украшении блеснул почти зловеще. Но сам предмет — был простым, даже скромным. Наверное, как и сама Анжела, подумала Эмми.

Она села. Протянула руку к дневнику. Ее пальцы коснулись обложки, шероховатой, с небольшим надрывом у корешка. Она провела по ней ладонью, как будто хотела разбудить память, но так и не решилась открыть.

Внутри что-то дрогнуло. Глубоко, тихо. Страх?

Нет, не страх. Почти… священный трепет.

Как будто она собиралась не просто прочитать чьи-то мысли, а войти в чужую жизнь, в самое сокровенное. И если она это сделает — уже не сможет отвернуться. Уже будет знать.

Она убрала руку. Села прямо. Потом снова наклонилась. Но не открыла.

Просто сидела и смотрела на дневник, будто на человека, которого не видела всю жизнь и только что нашла.

— Я еще не готова, — шепнула она.

За окном все так же падал снег. А в комнате, на рабочем столе, лежали история и тайна, к которым Эмми прикоснулась слишком близко.

Она долго сидела в тишине, пока не поняла: одна — она это не осилит.

Пальцы нащупали телефон, взгляд остановился на единственном имени, которое хотелось набрать. Она не колебалась. Просто нажала вызов.

— Эмми? — Лукас ответил быстро, как будто ждал.

— Привет, — сказала она. Слишком бодро. Слишком небрежно. — Как там твоя книжка про бандитов и сокровища?

— Углубился в восьмидесятые. Все еще не понимаю, как ты смогла увязать мафию с табачными монополиями.

Она усмехнулась — легко, но устало.

— Интуиция. Или фамилия. Не знаю. Слушай... — Она замолчала, потом выдохнула. — Я сегодня была у Вивиан. Старшей сестры моего деда.

— Она смогла с тобой поговорить?

— Смогла. И... передала мне дневник Анжелы. И одну брошь. Больше ничего не сохранилось.

На том конце повисло молчание. Лукас знал, что это значит.

— Ты уже читала? — спросил он.

— Нет. Не могу. Я просто... — Она замялась, и голос стал тише: — Я хочу открыть его, но не одна.

Пауза.

— Я могу быть у тебя через двадцать минут, — сказал он.

Она снова улыбнулась — на этот раз искренне, с теплом.

— У тебя хороший тайминг, мистер Блэквелл.

— У тебя — хороший инстинкт, мисс ДеСантис.

Связь оборвалась, но комната больше не казалась такой темной.

Эмми посмотрела на дневник. Он все еще был закрыт. И вдруг ей стало чуть легче — как будто она знала, что теперь сможет.

Ровно через двадцать минут в дверь постучали. Эмми уже ждала, сидя на диване, в который раз вертя дневник в руках, но не открывая. Когда Лукас вошел, она кивнула ему в знак приветствия, но не встала. Он замедлил шаг, остановился у двери в комнату, оглядел комнату, словно проверяя, в каком состоянии ее мысли.

— Это не только для нас, — сказала она, также, не вставая. Голос был тихим, почти неразборчивым. — Это для всех нас. Для всего, что мы когда-то были, или могли бы быть.

Лукас, не сказав ни слова, прошел к дивану и сел рядом. Взгляд его скользнул по комнате, потом вернулся к Эмми. Он заметил ее нервное движение с дневником в руках и знал, что она ждала именно этого момента — того, чтобы разделить его с ним.

— Ты не должна это делать, если не готова, — сказал он мягко, но с таким пониманием, что она почувствовала, как груз чуть спадает с ее плеч.

Эмми покачала головой.

— Я готова. Просто... не могу поверить, что это действительно происходит. Мы так близки, но так далеки от них, от всего, что было. Я в голове все время вижу ее. Анжелу. И этот дневник... он как мост между нами, но и как камень на сердце.

Лукас молча протянул руку и аккуратно взял у нее дневник, положив его между собой и Эмми. Он не торопился, не открывал его сразу. Тихо сказал:

— Мы не можем изменить их историю, Эмми. Но мы можем понять, что было за этой историей. То, что осталось в этих страницах... это не просто ответы. Это кусочки их души. И твоя тоже.

Эмми почувствовала, как ее плечи расслабляются. Голова немного прояснилась. Вопросы, что крутились в голове, стали чуть понятнее.

— Ты тоже часть этой истории, знаешь? — продолжил Лукас. — Ты ведь тоже искала, почему это важно. Почему ты не могла оставить это все в прошлом. Это не просто расследование. Это твоя связь с ними. Ты с ними.

Она посмотрела на него, на его лицо, которое было таким же усталым, но все-таки с тем светом, который говорил о чем-то важном. Лукас был рядом. Это было важно.

— Я боюсь, что ничего не найду, Лукас. Что все это — лишь пустые слова. Что это будет просто обрывки чьей-то жизни, и мы не сможем понять, что произошло на самом деле.

— А что если важно не то, что произошло, а то, как мы это воспринимаем? Как мы можем держать их память? Я думаю, что ты уже нашла кое-что, Эмми. Ты нашла силу... для этой истории.

Она молча кивнула. Его слова обвили ее, как тихий шепот, в который она начала верить. Это не был просто исследовательский процесс. Это был ее путь, ее попытка понять, что остается после смерти, что сохраняется в воспоминаниях.

Лукас положил руку на ее ладонь, не заставляя ее почувствовать давление. Просто так, как два человека, которые понимают друг друга.

— Ты будешь готова, когда поймешь, что готова, — сказал он, тихо, и ее дыхание стало ровнее.

Эмми закрыла глаза на мгновение. Она почувствовала, что теперь это было не так страшно. Этот путь был не только ее, он был и его.

Сделав глубокий вдох, она открыла дневник.

Пальцы Эмми дрожали, когда она раскрыла первую страницу. Бумага была плотная, пожелтевшая, но хорошо сохранилась. Почерк — четкий, уверенный, немного наклоненный — был незнакомым, но ощущался личным. Как будто Анжела, пером и чернилами, тянулась сквозь время, чтобы быть услышанной. На самой первой странице — год начала дневника, 1924. Первая запись это подтвержала:

«‎Прошел год, как я стала вдовой. Я больше не верю, что справедливость существует. Я больше не жду, что кто-то накажет виновных. Поэтому я начну писать. Если я исчезну — пусть кто-то другой однажды узнает имена. Истинные имена».

— Это не просто дневник, — прошептала Эмми. — Это… расследование. Нет — хроника.

Лукас наклонился ближе, внимательно вчитываясь вместе с ней в текст. Страница за страницей раскрывала аккуратно структурированную летопись. В начале каждой новой записи — имя, возраст, дата, иногда краткое описание.

«‎Риккардо Бьянки, 34 года. Найден мертвым на причале. Пуля в затылок. Работал на Вито Манчини, числился исчезнувшим две недели.Смерть не расследована. Запись в газете: “Происшествие, связанное с пьяной дракой”. Ложь. Его убили, потому что он знал про товар в ящиках с рыбой».

«‎Джина Моретти. 22 года. Сестра Луки Моретти. Убита, когда пыталась обратиться в полицию. Ее нашли на улице в Гарлеме. Признали случайной жертвой ограбления. Ее пальцы были сломаны. Ее сердце — тоже».