Эмми кивнула. Сердце у нее билось странно быстро, будто дневник уже знал, кто за ним пришел.

— Шестьсот, — неожиданно прозвучало из зала.

— Шестьсот пятьдесят, — вторил кто-то ближе к сцене.

— Семьсот, — отчеканила Эмми, подняв табличку с таким видом, будто делала это каждый день.

Щелчок. Небольшая пауза. Затем:

— Восемьсот.

Мужчина, произнесший это, сидел у дальней стены, почти в тени. Темный костюм, узкое лицо, волосы зачесаны назад, губы сжаты в одну линию. Он не выглядел азартным — скорее утомленным, будто делал это по обязанности. Взгляд его был рассеянным, как у человека, который в этой комнате телом, но не разумом.

— Восемьсот пятьдесят, — проговорил Лукас, уже без усмешки.

Мужчина не отреагировал сразу. Потом, чуть помедлив, поднял палец.

— Девятьсот.

— Девятьсот пятьдесят, — бросила Эмми. В ней что-то стронулось: смесь страха, упрямства и странной, непрошенной ревности. Это был ее лот. Ее след. Ее дневник, даже если он никогда ей не принадлежал.

Пауза.

Мужчина снова поднял палец.

— Тысяча.

В зале чуть зашумели. Уже не мелочь, особенно для не самого громкого лота.

Эмми и Лукас переглянулись.

— Ну? — спросил он одними губами.

— Тысяча пятьдесят, — выдохнула она и почувствовала, как ладони увлажнились. Это была грань, которую они не планировали переступать.

Мужчина, казалось, услышал это. Он повернулся в их сторону — впервые — и задержал на Эмми взгляд. Ни удивления, ни раздражения — только меланхолия, как у скрипача, играющего в пустом зале.

Потом он чуть качнул головой и убрал руку.

— Тысяча пятьдесят. Раз. Два. Продано.

Зал выдохнул. Эмми едва не выронила табличку.

— Он сдался, — сказал Лукас, и в голосе у него прозвучало нечто, похожее на настороженность. — И мне это совсем не нравится.

Эмми смотрела, как мужчина встает, поправляет лацкан пальто и, не глядя на сцену, уходит из зала. Будто он и не за этим пришел. Или не ради победы.

— Может, он просто не хотел платить больше, — прошептала она. Но сама в это не верила.

Потому что в том взгляде, который он бросил ей — тихом, туманном, без эмоций — было что-то похожее на... прощание.

До конца аукциона оставалось еще пятнадцать лотов, но Эмми не слышала ни одного слова. Они с Лукасом больше не участвовали в торгах — просто сидели, как студенты, досматривающие скучную лекцию ради зачета, но с чем-то важным уже в рюкзаке. Только теперь этот «рюкзак» — кожаный дневник, аккуратно завернутый в светлую хлопковую ткань, как новорожденный.

Когда наконец раздались завершающие аплодисменты, Эмми почти подскочила с места. Они спустились вниз, быстро расплатились — тысяча пятьдесят долларов, не копейкой меньше, — расписались в какой-то форме и получили сверток. Дневник лежал внутри, прохладный, плотный, с потрескавшейся обложкой цвета мокрой земли. Его запах — смесь пыли, клея и чьей-то давней жизни — будто ударил в грудь.

— Даже не верится, что он у нас, — выдохнула Эмми, бережно пряча сверток в сумку. Казалось, он греет ей бок, будто живой.

— Теперь главное — добраться домой, — пробормотал Лукас, — пока ты не начала его читать прямо на тротуаре.

Они забрали с гардероба пальто, вышли на улицу. Декабрьский вечер уже сгустился, и улица перед зданием аукциона тонула в мягком электрическом свете. Где-то гудел автобус, мимо прошла женщина в красном пальто, неся пакет с рождественскими украшениями. Все казалось обычным — слишком обычным.

— Эмми... — Лукас едва заметно дернул ее за локоть. — Не оборачивайся резко. Через дорогу. Слева.

Она замерла, сделала вид, что рассматривает витрину с книгами. В отражении — четко, как в кино — она увидела его.

Мужчина в темном пальто стоял прямо напротив, на противоположной стороне улицы. Не прятался, не делал вид, что куда-то идет. Просто стоял, глядя на здание аукциона — или на них. Под его ногами растекалась тонкая лужа, отражая фонарь, но сам он казался странно… сухим, будто дождь обходил его стороной.

Он не двигался. Даже руки не опустил. Как будто знал, что они его увидят.

— Может, совпадение, — прошептала Эмми. Слишком быстро.

— Или он ждет, пока мы уйдем. — Лукас медленно развернулся, прикрывая ее собой, как щитом. — Нам лучше уходить. Не в метро. Возьмем такси.

— Домой?

— В какое-нибудь людное кафе для начала. Пока не убедимся, что он не идет за нами.

Эмми кивнула, пальцы нащупали в сумке тканевый сверток, как будто проверяя — все ли еще здесь. И в этот момент она поняла, что делает это не из страха потерять вещь.

А из страха узнать, зачем этот мужчина пытался ее получить.

Они свернули с главной улицы, стараясь идти не спеша, не ускоряя шагов. Ветер тянул за полу пальто, листья хрустели под ногами. Эмми снова взглянула в витрину — теперь не книг, а винтажного мебельного салона — и увидела его.

Он шел. Не слишком быстро, не слишком близко, но достаточно явно, чтобы это нельзя было списать на совпадение. Как будто у него было все время мира.

— Он за нами, — прошептала Эмми, не оборачиваясь.

— Я знаю. — Голос Лукаса был ровным, но чуть глуше обычного. — Нам нужно запутать следы.

Он остановился на перекрестке, сделал вид, что проверяет телефон, потом резко повернулся к Эмми, и почти театрально — словно кто-то мог наблюдать — вытащил у нее из сумки плотный сверток с дневником.

— Отдай. Я отнесу. — Он сказал это громко, почти раздраженно, как будто они спорили. — Вечно ты тащишь все сама.

Эмми поняла игру и молча кивнула. Он убрал сверток в свой портфель и отступил на шаг.

— Ты поймаешь такси и поедешь прямо домой, слышишь? Прямо сейчас. Как только он последует за мной — а он обязательно последует — ты исчезаешь. Я найду тебя позже.

— А если он не...

— Он последует. У нас есть то, что ему нужно.

Лукас уже начал уходить в сторону другой улицы, не оглядываясь. Мужчина действительно свернул за ним. Эмми осталась стоять, дрожа от ветра и адреналина. Она чувствовала себя главной героиней в фильме, в который никто не просил ее играть.

Такси приехало быстро. Она сказала водителю адрес и уже в салоне осознала, что впервые с момента выигрыша дневника осталась без него.

И впервые — без Лукаса.

Уже дома, едва скинув пальто, Эмми села на подоконник, свернувшись, как кошка, с успокаивающем стаканом воды в руках. В квартире было тихо. За окном падал медленный, ленивый снег — хлопья плыли мимо фонарей, как комки ваты в аквариуме. Часы показывали почти одиннадцать.

Она раз десять проверила телефон. Лукас не звонил, не писал. С тех пор, как он свернул за угол, прошло больше часа.

Каждая минута без вестей раздувала тревогу, как воздушный шар — до такой степени, что Эмми хотелось схватить куртку и выбежать обратно на улицу. И все же она осталась. Держалась. Ждала.

Когда раздался звонок в дверь, она подскочила с места так резко, что стакан едва не вылетел из рук. Дверь распахнула буквально за секунду.

— Привет, — сказал Лукас спокойно, словно только что вернулся из продуктового. На его лице не было ни капли волнения, только легкая усталость в плечах. В руках — портфель. Взгляд — совершенно будничный.

Эмми молча метнулась к нему, обняла крепко, с рывком, как будто боялась, что он может снова исчезнуть. Он чуть удивленно рассмеялся и приобнял ее в ответ, похлопав по спине.

— Эй, все в порядке. Правда.

— Ты не звонил, не написал... — Голос ее задрожал, но она тут же справилась с собой. — Я уже думала, что…

— Прости. — Он отстранился, заглянул ей в лицо. — Я просто решил не привлекать внимание. Да и… ничего страшного не случилось.

Он прошел вглубь квартиры, поставил портфель на стол и спокойно снял пальто.

— Он не пошел за мной, если тебе интересно. Свернул на параллельную улицу практически сразу. Мы, видимо, немного… разыгрались.

— Думаешь, показалось? — спросила Эмми тихо.

— Возможно. Или совпадение. Такое бывает в большом городе. — Он пожал плечами. — У нас просто слишком богатое воображение. Особенно у тебя, мисс журналистка.