Гидеон не сдержался. Его бедра дернулись навстречу, и он рвано выдохнул, стиснув зубы. Боль от серебра все еще жгла запястья, но теперь она растворялась в ощущении ее теплого, влажного рта, нежных касаний, вызывающих безумие.

Аделин приподнялась, провела языком по губам, словно пробуя остатки страсти, и удовлетворенно усмехнулась:

— Значит, все еще хочешь, — прошептала она, наклонившись к его лицу.

И прежде чем он успел что-то ответить, прильнула к его губам — жадно, страстно, с привкусом власти и крови. Целовала, будто требовала признания, будто уже знала: он принадлежит ей, как когда-то она — ему.

Затем, не отрывая взгляда от его глаз, протянула руки к серебряным цепям. Коснулась — и вздрогнула: металл жег, оставляя на коже алые ожоги, но Аделин не отдернула пальцы. Наоборот — только шире улыбнулась. Весело, почти безумно.

— Боли я не боюсь, — прошептала она, разматывая цепь с одного запястья, затем с другого. Ее ладони были красными от ожогов, кожа вспухла, но она продолжала — спокойно, с торжествующим видом.

Гидеон смотрел на нее молча. Только в уголках его рта вздрогнула еле заметная судорога.

Как только серебро с глухим звоном упало на пол, Гидеон, словно и не был изранен солнцем, взорвался. Он встал с такой стремительностью, что воздух вокруг него, казалось, вздрогнул от резкости движения. В одно мгновение его руки охватили ее шею, прижав к стене, подняв над полом.

Аделин не почувствовала страха. Она лишь продолжала улыбаться, ее губы изогнулись в удовлетворенной усмешке, а глаза сверкали холодной решимостью. С трудом, но с полным контролем над голосом, она произнесла:

— Ты больше мне не угроза.

Эти слова были как вызов. Гидеон замер на секунду, его глаза пылали гневом, а лицо искажала ярость. Он бросил ее на пол, как куклу, лишенную всякой ценности.

Аделин оказалась на коленях, опираясь ладонями о холодный пол. Она подняла голову, смело встретив его взгляд, и расплылась в зловещей, удовлетворенной улыбке.

Ее смех разорвал тишину комнаты, как будто она только что сделала последний шаг на пути к своему триумфу.

Гидеон не выдержал. Его лицо исказилось от ярости, и с этими последними словами он покинул комнату, оставив Аделин одну в пустоте.

Ее смех продолжал звучать, наполненный победой, до тех пор, пока она не осталась в полной тишине, но внутри нее, как будто что-то предвестие неизбежного конца, все-таки тянуло к следующему шагу в их игре.

После того как Гидеон ушел, Аделин встала с пола, ее движения были плавными, почти ленивыми, словно она наслаждалась каждым моментом своей власти. Она подошла к зеркалу, на миг окинув себя взглядом. В этом отражении ее уже не было. Пустота, как и сама ее сущность, утратила привычную форму. Она не чувствовала сожаления — наоборот, это была ее новая реальность.

Аделин улыбнулась, коснувшись волос, придавая им ухоженную форму. Каждое движение было медленным, словно танец, каждый жест наполнен уверенностью, которая теперь проникала в ее самые глубокие уголки. Она взглянула на свое отражение в зеркале, которое больше не отзывалось — и, тем не менее, это зрелище ее удовлетворяло.

С удовольствием она надела белье — кружевное, нежное, которое в одно мгновение стало частью ее новой сущности. Платье же она с силой рванула вниз, увеличив декольте и выведя линию своей груди на первый план, словно подтверждая свою власть не только над собой, но и над теми, кто был рядом.

Ее манеры изменились. Двигалась она теперь медленно, с грацией хищника. Каждое ее движение было тягучим, уверенным, как у кошки, которая точно знает, что теперь она правит этим миром. Тело следовало за ее волей, и она осознавала это.

Аделин вышла из комнаты, ее шаги звучали тихо, но уверенно, отражая каждое ее движение. Она не спешила, как будто замок уже стал для нее тесным, как некая клетка, и теперь ее место было где-то за его пределами. В этот момент, несмотря на темные портьеры, стены, которые все еще казались ей чересчур угрюмым отражением ее новой сущности, она ощущала полную свободу.

Она шла, не оглядываясь, из коридора, по которому так долго бродила, когда была лишь Аделин Моррис, человек. Здесь не было ни замка, ни Гидеона, ни уз — только ночной воздух, который, казалось, теперь был ее новым союзником.

Когда она вышла за пределы замка, она остановилась, сделав глубокий вдох. Ночь была настолько яркой и свежей, словно весь мир раскрывался перед ней в новом свете. Аделин закрыла глаза, наслаждаясь запахами земли, трав и дождя, от которых ее кожа слегка побежала мурашками. Этот запах был настолько живым, что она почувствовала, как ее тело полностью наполняется новой силой.

Она протянула руку к воздуху, словно пытаясь ощутить его на кончиках пальцев, не торопясь, понимая, что в этой ночи она принадлежала только себе.

Аделин шла по ночному саду, ее шаги были легкими, почти беззвучными, но полными уверенности. Она направлялась к своему дому, хотя теперь это место казалось совсем другим. Все, что когда-то наполняло ее, исчезло. Обычные стены, комнаты, свет — все это теперь казалось чем-то чуждым, лишенным прежней значимости.

Но по пути к дому она уже ощущала, как внутри ее меняется не только восприятие этого места, но и ее самого существования. Этот дом стал ее тюрьмой, и теперь, оставив все позади, она знала, что ее новая жизнь только начинается.

Ее походка становилась все более величественной. Она уже не просто шла. Она двигалась по ночи, как хищник, не подчиняясь законам прежнего мира. Вдох за вдохом, ее сущность становилась все более очевидной. Она была полна силы, совершенно новой и неизведанной.

Как только она приблизилась к своему дому, тени от деревьев, словно олицетворяя ее новое «я», накрыли ее, превращая ее фигуру в нечто мистическое, загадочное, как сама ночь.

Ночь была плотной и безмолвной, как сама тьма, охватившая дом. Внутри царил покой, но для Аделин этот покой уже давно был чужд. Внутри ее головы бушевали штормы, каждый порыв которых был острее и ярче, чем тот, что бушевал в ее теле. Здесь, в ее старом доме, все было прежним, но оно уже не имело значения. Все, что было до этого момента, больше не имело власти над ней.

Тишина была слишком долгой, слишком привыкшей. Это место слишком тесно сидело в ее памяти, как старые оковы, сжимающие грудь. Она смотрела на их тени, смутно видимые через приоткрытые двери их спальни, на их лица, спокойные в этом мире, который она оставила позади. Брат и мать.

Она стояла перед их дверью. Руки у нее сжались в кулаки, а внутри бушевал океан эмоций, готовых вырваться наружу. Она подошла ближе, сердце забилось сильнее, грудь тяжело поднималась и опускалась, но этот шаг был неизбежен.

Она ударила ногой в дверь. Глухой звук разорвал ночь, как удар молнии, и мгновенно разбудил всех в доме. Дверь с грохотом распахнулась. На втором этаже раздался сдавленный крик матери. Аделин слынала, как брат и мать вскочили из своих постелей. Они почти одновременно показались на лестнице, спускаясь со второго этажа: мать — кутаясь в шерстяную шаль, брат — сжимая кочергу в руках. Аделин отметила, что выбор оружия для самозащиты оказался крайне ироничным. Паника мгновенно охватила их лица, глаза широко распахнулись от ужаса.

— Аделин? — задыхаясь, выдохнул брат, пытаясь понять, что происходит, что привело ее сюда.

Его голос был едва слышен в темноте, но Аделин слышала его точно, как громкий крик. Мать вскрикнула, схватилась за простыню, которую тоже зачем-то тащила с собой, и ее глаза, полные страха, встретились с ее взглядом.

Аделин стояла в дверном проеме, взгляд холоден и беспощаден. Она не была прежней. Все было другим. Все, что она ощущала, было только жаждой, силой, желанием. Она больше не была той, кто когда-то искал у них защиты и любви. Они были ее прошлым, и теперь это прошлое должно было уйти. Она мягко закрыла за собой дверь.

— Спускайтесь, если хотите увидеть рассвет, — ее голос звучал твердо, как металл. Аделин шагнула в комнату. Взгляд ее был таким же холодным, как и сама тьма, что сгустилась вокруг. — Хотя, вряд ли вам повезет.