Гидеон кивнул:

— Такова плата.

Аделин всматривалась в свое отражение, которое, казалось, дрожало не как поверхность воды, а словно грань между двумя мирами, отделяющая ее от чего-то глубинного и затаившего дыхание; словно она стояла на самом краю бездны, и этот край хранил в себе тайну. Внезапно внутри нее поднялось странное и тревожное беспокойство: нечто не сходилось, не укладывалось в привычные рамки. Медленно, почти робко, она перевела взгляд в сторону, туда, где по идее должен был стоять Гидеон.

В отражении за ее спиной было пусто.

Зеркало отражало комнату в деталях: высокие сводчатые потолки, потухший камин и темный полумрак, но не хозяина замка. На той стороне его не было.

Девушка резко обернулась и увидела, что он все так же стоит у стены, погруженный в полумрак, неподвижный, словно давно обитавшая в этом доме тень, что теперь внимательно наблюдала за ней.

— Почему… — ее голос срывался, вырываясь тихим выдохом.

Он слегка склонил голову и произнес эти слова мягко, почти ласково, но в каждом звуке ощущалось глубокое знание:

— Это уже ответ на твой вопрос.

Он сделал шаг вперед, но не тот, что мог бы испугать, наоборот, почти сдержанный и уважительный, словно давая ей пространство для отступления или же возможность принять окончательное решение.

— Ты видишь это и все равно остаешься.

Аделин сжала пальцы, дрожа от неопределенности:

— Значит, это не просто игра.

— Нет, — его голос стал еще тише, — все, что я обещаю, истинно, но и цена будет соответствующей.

Он показал рукой в сторону зеркала.

— Последний раз. Ты можешь отказаться, уйти и никогда не возвращаться к этому вопросу, — он замолчал, словно давая словам заполнить комнату от стены до стены.

— Но если останешься, если скажешь «да», с этого самого мгновения все изменится, и ты сама изменишься.

Подойдя к двери, он распахнул ее, приглашая жестом, словно открывал не просто проход, а ворота в новую судьбу.

— Возвращайся в свою прежнюю комнату, — сказал он с особым акцентом на слове «прежнюю», будто уже знал, что прежней она вскоре не будет. — Подумай. Я не тороплю. Не сегодня. Но помни: есть выборы, которые нельзя отменить, и даже если ты еще не до конца осознаешь, чего хочешь, сделать шаг назад уже невозможно.

Он не стал провожать девушку взглядом, но когда Аделин ступила в коридор, ей показалось, что комната, оставленная позади, погрузилась в еще более густой и холодный мрак.

Спальня, куда она вернулась, оказалась теперь другой: полупустой, чужой, лишенной тепла. И она сама ощущала себя чужой в этом пространстве, словно чары, что были наложены, не спали, а лишь становились глубже и крепче, тянули к Гидеону, не давали ей покоя в его отсутствие.

Все вокруг казалось слишком осязаемым, чтобы быть сном, и одновременно слишком безумным, чтобы быть правдой: холод каменного пола, гладкая ткань покрывала, проступающая под пальцами, и собственное отражение, все еще оставшееся там, за зеркалом, будто давно потерянный двойник, с глазами, смотревшими слишком близко, слишком внимательно, слишком честно. Хотело ли оно, чтобы Аделин его отпустила? Или хотела остаться частью ее жизни?

Аделин не стала одеваться, потому что одежда была бы возвращением к прежнему, к той девушке из маленького дома, с матерью, раздражающе рыдающей в углу, и братом, сжимающим кулаки в агрессивной тишине; к той, что пряталась в дневниках, написанных под чужим именем. Сейчас же она стояла на границе, не сделав осознанного выбора, она уже почти переступила черту.

Ее тело казалось не своим, словно кто-то другой медленно двинулся к кровати, скользнул под прохладное одеяло, лег, затаив дыхание. Пульс бился медленно, ровно, странно ритмично, словно вода под тонким льдом. Веки опустились.

Сон пришел почти мгновенно, как будто знал, что его ждут, но не принес ни кошмаров, ни сновидений, лишь ощущение медленного падения, почти полета, без страха и без конца.

И чувство чужого присутствия где-то рядом, не касающегося, но внимательно наблюдающего.

Она проснулась в тишине, плотной, как кокон, в который звук забыл дорогу. Вокруг не слышалось ни шороха, ни дыхания, даже собственные вдохи казались далекими и чужими, совсем глухо отражающимися от затвердевшего воздуха. Холод простыней ощущался на коже и под ней, тело все еще не до конца вернулось из глубокого сна или из какого-то другого, более магического небытия.

Глаза открылись с тем молчаливым принятием, с каким открывают двери, зная, что за человек стоит за ними. Аделин просыпалась медленно, но осознанно, и в каждом движении еще расслабленного читалось больше достоинства, чем тревоги.

Он уже стоял в дверях.

Опирался на косяк непринужденно, словно оказался там случайно, остановившись по пути. Но в неподвижности Гидеона ощущалась выверенная, почти инстинктивная точность, та самая древняя сосредоточенность, с которой хищник наблюдает за своей добычей, не делая лишнего движения. Мужчина смотрел на Аделин долго, молча, неотрывно, не с вожделением, но с тем особым вниманием, в котором уже заключалось его право на ее тело. Его взгляд был похож на прикосновение: не откровенное, не навязчивое, но неотвратимое, как тень, ложащаяся на камень, прежде чем тот начнет подчиняться резцу.

Аделин не прикрылась. Она не отодвинулась, не сжалась. Яд, попавший в ее разум однажды, уже давно начал свое дело: парализовал волю, избавил от страха, оставив лишь сосредоточенность, в которой не осталось места протесту. Девушка смотрела в ответ, как существо, узнавшее в Гидеоне не врага, а неизбежность судьбы. И между ними повисло молчание, наполненное предчувствием, как пауза в драме, где каждое слово может стать последним.

Аделин медленно приподнялась на локтях и, нарушив зыбкое равновесие, произнесла, все еще хрипло от сна, но с ясной интонацией:

— Вам удобно? Или вы предпочли бы другой ракурс?

Гидеон не ответил ни улыбкой, ни словом. Его движение было почти невозможным, он сдвинулся с места без звука, как если бы сама тень обрела волю. И в следующее мгновение он уже оказался рядом, на краю кровати, всем телом нависая над ней, прижимая к матрасу. Его рука легла на ее горло, так, чтобы ощутить, как под кожей бьется жизнь.

— Я очень хочу услышать ответ, — проговорил он тихо, без резкости, но в голосе его появилась такая нота, от которой по спине пробежал холод. — Потому что, если ты забыла, я могу напомнить, зачем ты здесь. И что именно может тебя ждать.

Он был совершенно спокоен, и Аделин — тоже. Только сердце внутри ее грудной клетки стучало глухо, сдержанно, словно подтверждая реальность происходящего.

Она не попыталась вырваться. Его хватка не была ни агрессивной, ни безжалостной, скорее ритуальной, как прикосновение жреца, читающего клятву. Аделин смотрела в его глаза: глубокие, темные, лишенные всякого света, но полные немого притяжения. В этот омут она уже шагнула, не упала, споткнувшись, а осознанно окунулась.

— Да… Я согласна. Только напомните, — прошептала она, не отводя взгляда. — Напомните мне, что я отдала.

Он медленно наклонился к ее лицу, и холодное дыхание, подобное ветру, проникающему сквозь каменные стены, скользнуло по ее губам. Он не поцеловал ее, только всматривался в зрачки, в которых уже отражалась та, кем она могла бы стать.

— Ты не отдала ни тело, ни душу. Ты отдала право выбирать, чтобы потом получить его вновь, — произнес Гидеон. — С этого момента я буду выбирать за тебя. До тех пор, пока ты не станешь достаточно сильной, чтобы делать это сама.

Он убрал руку с ее горла, и пальцы его скользнули по ключице, медленно, без давления, почти с нежностью, в которой ощущалась и страсть, и обещание.

— А до тех пор ты принадлежишь мне. Не в страсти. Не в боли. В намерении.

Когда он поднялся с кровати, его движение снова было слишком быстрым, чтобы быть человеческим. Только вспышка тени, оставляющая за собой легкое дрожание воздуха.