— Ты что-то забыла? — его голос был невозмутим.

Аделин молча протянула ему браслет. Ее взгляд встретился с его.

— Ты слабее, чем я думала, Гидеон. Раз тебе так нужны постоянные напоминания. — Она поставила браслет на стол перед ним. Его тусклый блеск не затмевал тени, которая была в его глазах, но он все равно что-то менял. — Это из твоего прошлого, ты ведь знаешь.

Гидеон тихо взял браслет, рассматривая его, как если бы он был частью давно забытой истории. Он не сразу ответил, лишь немного наклонил голову, погруженный в мысли.

— Я всегда думал, что тень — это я, — его голос был почти безжизненным. — Я тот, кто вершит зло. Я тот, кто должен оставаться в тени. Но теперь… теперь я осознаю, что я сам ее создал. Эта тень — я. И, возможно, все, что я считал собой, на самом деле — лишь эхо того, что я оставил за собой.

Его слова повисли в воздухе, и Аделин почувствовала, как тяжело ему говорить это. Он не искал прощения — это было не прощение, а признание.

— Тень не всегда то, что мы думаем, — тихо произнесла она, едва слышно. — Иногда это просто то, что остается от нас, когда мы уходим.

Гидеон молчал, и их молчание было тяжелым, как сами века, что лежали между ними.

Она знала, что он не прогонит ее. Он знал, что она все равно не сможет жить с ним. Они оба понимали, что Аделин уйдет, может, не прямо сейчас, но завтра или через пару дней точно. Они оба были хищниками, но слишком разными. Гидеон убивал, потому что того требовало выживание. Аделин теперь убивала ради удовольствия, и больше не скрывала этого.

Они оба были монстрами, но Гидеон опасался сам себя, в то время как Аделин впервые наслаждалась собой. И хотела сохранить это чувство навеки. И он был уверен, что у нее получится. Что впервые он видел, как в человеке разом исчезло все человеческое. Осталось только то, что обычным людям снится лишь в кошмарах. Аделин сама превратилась в ночной кошмар.

Дождь барабанил по крышам, моросил и не прекращался. Тучи затянули небо, и от света оставались лишь слабые серые отблески. В воздухе стоял запах сырой земли и мокрых трав, а на могильном холме, среди черных зонтов, стояла Аделин. Лицо ее было спокойным, но глаза, полные решимости, смотрели на тот небольшой участок земли, куда ее родных только что уложили.

Здесь, где леса были густыми и непроходимыми, а воздух пропитан холодом и тайной, не было ничего светлого. Все было как обычно — как всегда, в этом мире, полном забвений, страха и боли. Она не играла на показ отчаяние. Ее поза была прямой, а в теле — полное отсутствие эмоций. Она стояла, не давая волю ни слезам, ни жалости.

Люди вокруг не решались смотреть на нее. Тени падали с холмов, скрывая ее от взглядов, и лишь священник, с его постоянно приглушенным голосом, казался единым неотвратимым звуком в этом месте. Обещание было выполнено. Семья была похоронена, и ничего не могло это изменить. Оставалась лишь память о прошлом, о тех, кто ушел, и пустота, которую она оставила. Место между ней и теми, кто стоял рядом, было как невидимая стена.

Она не оглядывалась на присутствующих, не пыталась найти утешение в глазах того, кто мог бы понять ее. Аделин была одна, и на этот момент ей было достаточно. Они все отвернулись от нее давно, когда она стала кем-то иным, когда все, что было связывающим ее с тем миром, с теми людьми, ушло навсегда. Она дала им последний долг. И теперь могла уйти.

Она слышала, как перешептывались люди. Кто-то из присутствующих был потрясен ее решимостью, кто-то же не скрывал легкой насмешки. Один голос прошел совсем близко:

— Ну надо же, дикий зверь, и тут, у нас. Давно их не было…

Она не обратила на эти слова внимания, хотя и почувствовала нечто странное в их тоне, что заставило ее губы слегка изогнуться в улыбке. Этого следовало ожидать, несмотря на все, что она сделала. Люди, всегда недоумевающие, всегда верящие в то, что видят.

Другие, возможно, с лучшими намерениями, несли больше сожаления, шепотом:

— Бедняжка, одна осталась… И даже не замужем…

Эти слова также дошли до нее, и она почувствовала легкую тяжесть в груди. Для кого-то ее одиночество стало трагедией. А для нее? Для нее одиночество было просто новым шагом. Она сама становилась своим выбором.

Но больше всего ей было интересно, как все это воспринимает Гидеон. Он был здесь, где-то на краю ее зрения, но не подходил. Она не могла его чувствовать, не могла понять, что он думает, и ей это не было важно. Она сделала свой выбор, и он, скорее всего, был этим выбором тоже. Жизнь продолжалась, несмотря на осуждения и сочувствия, и на то, что она, казалось бы, потеряла. В действительности она уже давно ничего не теряла.

Прощание было не громким. Глаза ее смотрели без страха и сожаления, как если бы она вернулась домой, в место, где ее не было долго. Она исполнила свою миссию, и теперь — ничто не могло вернуть того, что было.

Тело ее почти не двигалось, стоя перед свежими могилами, обрамленными деревьями, дождем, тенью. Голоса людей оставались далекими, затухающими. Чужие слова, пустые для нее. Она вспомнила моменты, когда сама могла бы быть в этом доме — живой, наивной и лишенной понимания того, что значит быть той, кто не может вернуться.

Дождь пошел сильнее, и его капли стекали по ее лицу, а она оставалась в том же месте. Поглощенная этим простым ритуалом, как бы еще одним шагом к ее новой жизни. Она вновь подняла голову и отошла от могил. Оставив после себя этот мир. Поглощенный дождем.

В ее сердце не было боли. Была только пустота, полная решимости, которая еще только начинала быть осознанной. Она не была жертвой. Не была потерянной. Она была сильной, холодной и готовой к тому, что должно было последовать.

Дождь не утихал, поглощая все вокруг — шум, голоса, пустые разговоры. Все становилось зыбким, ускользающим, как и сама Аделин, стоявшая среди них, неподвижная, словно каменная.

Она думала о том, насколько другая станет ее жизнь. Все, что казалось раньше важным, будто растаяло, исчезло в этом холодном осеннем дожде. Впереди было столько возможностей, столько путей, которых она никогда не замечала, пока не поняла, что, возможно, сама для себя всегда была ограничением.

Ее жизнь не будет скучной. Она не станет как Гидеон — запертой в замке, который стал его тюрьмой. Он остался в этом мире, окруженный стенами и мракоподобной безопасностью, охраняя всех от себя самого. Но она не собиралась так жить. Она уже не могла быть такой.

Ее глаза скользнули по могиле матери и брата, их могилы были уже пропитаны дождем и стали частью серой земли. Все это было частью ее прошлого, которое она оставила за собой. Как бы ни мучило ее воспоминание, оно не имело силы разрушить ее будущее. Она знала, что его будущее — не будет тенью прошлого. Все изменится.

Она была свободна. Все, что оставалось теперь — это выбрать, куда идти и кого брать с собой. И если она решит, что эта свобода обязывает ее не вернуться в этот город, в этот дом — то так и будет. Впереди было много вещей, которые могли бы ее потрясти.

А вот Гидеон… его будущее было заключено в этих стенах, как он сам. Он оставался там, где ему было безопасно, в том замке, который сам же и построил для того, чтобы защищать себя от того, что могло его разрушить. Она видела его жизнь в этой клетке, и хотя когда-то была готова принять эту судьбу, теперь поняла, что не для нее. Ее жизнь не должна быть заточением, не будет маленьким миром, закрытым от внешнего мира и от самой себя.

Она ощущала, как этот день, этот момент на кладбище, был окончательным. Все, что было в ее жизни до этого, казалось теперь недосягаемой тенью, не имеющей права повлиять на ее будущее. В ее глазах была решимость, в ее сердце — спокойствие.

— Гидеон, ты выбрал свой путь, а я — свой, — прошептала она про себя, не обращая на него внимания, стоя среди своих мыслей и дождя.

Она будет жить, будет действовать, будет искать, а главное — никогда не позволит себе стать пленницей прошлого, ни в каком его проявлении.