Аделин пошатнулась. Пальцы сжались в простыню. Она пыталась выровнять дыхание — по привычке, но воздух ничего не давал. Был пуст. Легкие его не жаждали. Тело жаждало другого.

Она слышала — как кто-то проходит внизу. Слуга, медленно, уставшими шагами. Кровь у него тяжелая, вялотекущая. Бессолевая. Но даже она казалась ей прекрасной.

Что же тогда будет, когда ей предложат лучшее?

— Мне нужно… хотя бы немного… — прошептала она, шагнув к двери.

Гидеон не пошевелился. Просто встал — между ней и выходом.

— Ты еще не готова, — его голос не был ни грозным, ни добрым. Он был окончательным.

Аделин почувствовала, как дрожит под ногами пол. Или это дрожала она. Он смотрел на нее, и между ними вдруг стало тесно, слишком тесно. Она чувствовала, как его кровь — чужая, древняя, неподвластная — звучит иначе. Не как у остальных. Медленно. Властно. Сладко.

Она сделала еще шаг. Слишком близко. Слишком быстро.

И тут же он схватил ее за запястья.

Не больно. Но как железо.

— Ты хочешь вырваться, Аделин? Хочешь нарушить то, что еще не завершено?

Она не ответила. Только смотрела на него — расширенными зрачками, в которых отражался свет, хотя в комнате его почти не было.

— Это будет как отравление, — прошептал он. — Если ты начнешь сейчас, ты сгоришь. Не снаружи. Внутри. Медленно, но бесповоротно. Ты потеряешь себя. Навсегда.

Она дрогнула.

И он, вдруг отпустив, сделал шаг назад.

— Я понимаю. Это пытка.

Ее голос сорвался:

— Сколько?

Он медленно подошел и, подняв ее ладонь, коснулся ее губами — как будто печатал обет.

— Когда станет совсем невыносимо… Я преподнесу тебе подарок. Ты запомнишь этот голод. И уже никогда не станешь прежней.

Пульс.

Стук.

Тук-тук.

Громче.

Ближе.

Слаще.

Она не слышала слов. Только ритм.

Кровь звала ее — за пределами комнаты, под каменными плитами, где медленно шли люди. Не просто шли — жили. Дышали. Теплились. Существовали в абсолютной доступности. И она могла их достать. Почувствовать. Впиться зубами — и впервые вдохнуть по-настоящему.

Аделин шагнула к двери.

Тело двигалось само — красиво, грациозно, будто в танце, но под кожей скреблась тьма. Голод. Жажда. Она уже почти касалась створки…

— Нет, — тихо сказал он.

Но было поздно.

Он появился словно из воздуха. Молнией. В одну секунду, и уже стоял за ее спиной, крепко сжав ее плечи.

Она зашипела, выгибаясь — не от страха. От ярости. От непереносимого желания.

— Я сказала, — прошептала она. — Мне нужно. Сейчас.

— Ты не знаешь, что говоришь.

Она хотела развернуться, ударить, укусить — вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее. И тогда Гидеон оторвал ее от пола и бросил на кровать. Не грубо — но без права на сопротивление.

— Прости меня за это, — его голос все еще был спокоен. И в этом спокойствии — ужас.

Он поднял ее руки над головой. Тонкие запястья блеснули в свете. Словно по воле, из воздуха, в его руках оказалась цепь — серебристая, тонкая, как змея. Холодная. Она обвилась вокруг ее кожи с неожиданной послушностью, звякнула, когда он закрепил ее за изголовьем кровати. Замок — защелкнулся без ключа.

Аделин дернулась — но цепь была слишком прочна.

Серебро — жгло.

— Она не удержит тебя надолго, — сказал он. — Только на то время, чтобы ты смогла… вспомнить себя.

Она задышала чаще. Не из страха — из возбуждения. Его близость. Его запах. Его сила. Все это смешалось с ее новой природой, с болью, с пульсом за стенами — и с тем, как он опустился на край кровати.

Он склонился к ней.

Губы коснулись ее груди — чуть ниже ключицы. Поцелуй был ледяным. Почти нежным.

Она задохнулась. Не от холода — от того, что еще жива, хоть и не должна быть.

Он отстранился. И, не глядя, сказал:

— Ты справишься. Все справляются. Иначе не стали бы нами.

Он ушел.

Она осталась — привязанная, обнаженная, горящая изнутри.

Одна.

С тишиной.

С пульсом.

С собой.

Аделин потеряла счет времени.

Здесь, в этих комнатах, ночь не заканчивалась. Не рассветала.

Мир стал теплым, обволакивающим коконом — в нем не было часов. Только ощущения.

Несколько дней прошло точно. Возможно, больше. Она не считала. Не могла. Да и зачем? Солнце больше не принадлежало ей. Время стало растяжимым, вязким, как кровь, скользящей по губам.

Жажда отступила, как и обещал Гидеон. Точнее — изменилась. Не ушла, нет. Просто перестала быть единственной.

Появились другие желания. Сильные. Почти сладостные.

Похоть — к жизни, к телам, к миру, что лежал под ее ногами.

Жажда — власти, силы, звука своего имени в чьих-то дрожащих устах.

И что-то еще — глубокое, затаившееся, ночное. Словно тень стала ее второй кожей. Она чувствовала, как скользит по стенам, как прячется за спиной, как шепчет внутри.

Запястья были обожжены серебром. Почти до кости — остались тонкие, почти белые рубцы. Кожа не заживала, как обещал он — быстро и без следа. Нет. Эти следы остались. Как память. Как печать.

Но боль не отвлекала.

Потому что тело гудело. Жаром. Голодом. Грязным, щемящим желанием чего-то, чего она еще не умела называть, но знала: если получит — изменится окончательно.

Окончательно.

Дверь распахнулась без звука. Он вошел, как всегда — будто являлся из воздуха. Черный, холодный, как сама ночь, в которой она теперь дышала.

Аделин подняла взгляд, но не с вызовом — с нетерпением. Сладкое, дрожащее напряжение наполнило тело, когда он подошел ближе. Гидеон смотрел на нее молча, будто запоминал — как последний глоток слабости, последний отблеск прежней плоти. И наслаждался.

— Ты прекрасна в этом истощении, — сказал он наконец. — В этом тлеющем остатке человеческого. Оно скоро исчезнет. Жаль… почти.

Он склонился, его ладонь легла на обожженное серебром запястье, и она не отстранилась — наоборот, подалась навстречу. Почти с удовольствием наблюдая, как он сдержанно сжимает губы, касаясь ожогов. Тонкие цепи звякнули, когда он стал медленно освобождать ее, не спеша, как будто растягивал момент.

Серебро зашипело у него на коже. Аделин заметила, как тронулись тонкие пальцы — капля алой крови выступила на ладони.

Она улыбнулась. Почти незаметно. Почти нежно. Но внутри — злорадно.

Он заметил. Наклонился ближе, скользнул губами по ее груди, в той самой точке, где пульс уже не бился.

— Еще не забыла, как чувствовать. Прекрасно, — прошептал он, — тебе это пригодится.

Он отпустил ее. Отступил, как всегда, без слов — но с властью, от которой невозможно было оторваться.

— Оденься, Аделин, — сказал он. — Я приготовил для тебя подарок.

Она уже знала, куда он поведет ее.

В его спальню.

Но теперь — не как гостья.

В комнате было слишком жарко, хотя камин давно погас.

Юноша лежал на постели, связанный, но не изувеченный — пока. Он дышал часто, кожа у него блестела от пота, взгляд метался между Аделин и Гидеоном. В нем читался страх, но не паника. В нем было слишком много жизни. Он не был одним из слуг, он еще не был подчинен Гидеоном. Этот юноша был только для нее — только-только познавшим страх.

— Смотри на него, — тихо сказал Гидеон, подходя к Аделин сзади, обвивая ее руками за талию. — Чувствуешь? Тепло. Сердце колотится… он боится. Это делает кровь слаще.

— Я… я чувствую, — прошептала она. Губы у нее чуть подрагивали. — Но если я начну… боюсь, что не смогу остановиться. Я могу убить его?

— Поэтому ты не начнешь одна, — прошептал он ей в шею. — Мы сделаем это вместе. Я сдержу тебя. Ты должна сразу научиться управлять своим голодом.

Он медленно, сдержанно, провел пальцами по ее груди, словно подогревая страсть, но не к нему — к вкусу, к запаху, к теплу под кожей жертвы.

— Не торопись. Посмотри, как он смотрит на тебя. Он не понимает, чего боится больше — смерти или тебя.