— Это всего лишь ужин, мисс Моррис, — он чуть склонил голову, приподняв бровь. — Или вы опасаетесь, что я пытаюсь вас отравить?

Сказано было без улыбки. Но в его взгляде на миг промелькнул отблеск чего-то. Он не иронизировал, скорее испытывал ее на прочность.Устроил проверку, которую девушка не сразу поняла.

Аделин медленно потянулась за ложкой. Потом за ножом. Ее движения были сдержанны, словно она вскрывала старинную шкатулку, не зная, есть ли в ней ловушка и сработает ли она. Девушка недолго колебалась и наконец отрезала крошечный кусок мяса, поднесла его ко рту и удивилась. Вкус оказался нежным, насыщенным, с теплой, пряной глубиной.

— Попробуйте и вино, — заговорил Гидеон. — Виноград из долины Кот-дю-Рон. Хотя должен признаться: мне больше по душе его аромат, чем вкус. Быть может, вам оно покажется более убедительным.

Она кивнула и сделала глоток. Вино обволакивало губы и горло, терпкое, насыщенное, с легкой горечью чего-то древнего. Оно пахло вечерней прохладой, высохшими травами и каменными стенами и полностью соответствовала замку и его хозяину.

И тут Гидеон заговорил вновь:

— В вашей последней заметке о миссис Трелони вы упомянули, что ее собака знает больше, чем ее муж. Мне стало любопытно — вы действительно верите, что у животных есть подобное преимущество? Или это был просто литературный прием?

Аделин чуть не поперхнулась. Медленно оторвала взгляд от бокала, прищурилась и рискнула спросить, отвечая вопросом на вопрос:

— Вы читали мои заметки?

— Разумеется, — ответил он с безмятежной уверенностью, почти как человек, знающий исход игры с самого начала. — Все. Вы пишете под мужским именем, но стиль безошибочно ваш. Я узнал бы его среди сотен других текстов.

Он слегка наклонился вперед, и отблеск свечи скользнул по его щеке.

— Мне всегда было любопытно: каково это — наблюдать за миром, скрывая свое лицо под личиной. Особенно женщине. Особенно — в такое время.

— Это не личина, — резко сказала она. — Это щит. Единственный способ быть услышанной, а не заглушенной.

Гидеон кивнул, не выражая ни одобрения, ни сомнения, словно отмечал тот факт, что ответ прозвучал, не акцентируя внимания на его содержании.

— И все же, — продолжил он тоном, которым обычно ведут неторопливые светские беседы, когда под поверхностью тепла сквозит ледяное равнодушие, — в письме, отправленном вами в редакцию «‎Вестника Уинтердейла», вы утверждали, что женщина может быть по-настоящему свободной только тогда, когда перестает быть послушной. — Он сделал паузу. — Но что, если свобода требует платы, которую не всякая готова внести?

Аделин замерла. Ложка застыла в ее руке, не достигнув тарелки, куда девушка планировала ее положить.

— Вы странно беседуете, — произнесла она едва слышно. — Будто мы знакомы давно. И я действительно гостья, вернувшаяся к близкому другу, а не чужая, случайно переступившая порог вашего дома.

Гидеон откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок на столешнице. Его взгляд был спокойным и в то же время пытливым, будто он искал на ее лице трещины, которых не должно было быть.

— Быть может, все именно так и есть, — сказал он наконец. — Быть может, вы пришли туда, где вас ждали.

Она сделала еще один глоток вина. Его терпкость будто смягчилась, растворяясь в тепле. Еда — изысканная, почти нарочито утонченная — начинала растапливать напряжение в ее теле. Но все же внутри оставалось чувство, будто она оказалась в капкане: слишком роскошном, чтобы сразу распознать его форму, слишком тонком, чтобы заметить, как он захлопнулся. Ловушка, которая пока не причиняла вреда, лишь фиксировала зверька на одном месте.

Гидеон продолжал говорить. Его голос был ровным, обволакивающим, как старинный шелк, натянутый между ними, скрывая острые грани настоящего разговора.

— Вы умеете наблюдать, — сказал он. — Вы замечаете детали, ловите интонации, разбираете поступки. Это сродни охоте. — Он снова выдержал паузу, словно раздумывая над каждым озвученным выводом. — Хотя вы не кажетесь мне охотницей.

— А кем же тогда?

Мужчина задумался — на долю секунды, но этого хватило, чтобы в уголках его губ мелькнуло нечто похожее на улыбку. Легкую, безрадостную. Почти призрачную, но все же — улыбку.

— Слишком искренней, чтобы быть хищницей. Слишком разумной, чтобы быть жертвой.

Аделин медленно отложила приборы, касаясь края тарелки пальцами, будто нащупывала холодную грань между безопасностью и угрозой.

— А вы? — спросила она. — Кем вы себя считаете?

Он поднял бокал, не притронувшись к вину. Только смотрел сквозь рубиновую толщу жидкости, в которой отражались колеблющиеся огни свечей.

— Человеком, который давно перестал задавать себе этот вопрос.

Тишина, что повисла между ними, была не просто паузой — она натянулась, как тонкая струна, готовая лопнуть от малейшего движения.

И вдруг, когда Аделин уже решила, что разговор иссяк, Гидеон поднял на нее взгляд. На этот раз в нем не было ни тени мягкости.

— Скажите мне, мисс Моррис, — произнес он четко, почти грубо, — чего вы на самом деле хотите?

Слова ударили, как хлыст. Громче выстрела. Глубже укола.

Аделин вздрогнула.

Он не отвел взгляда. Его глаза — золотисто-темные, как расплавленный янтарь в полумраке, — пронзили ее насквозь. Это не был взгляд мужчины. Это был взгляд хищника, уловившего едва заметное дрожание в своей добыче.

Она приоткрыла рот, намереваясь ответить, и замерла в молчании. Ответ жил внутри — неоформленный, хрупкий, почти страшный. Он был слишком откровенным, чтобы сказать его вслух. Слишком настоящим, чтобы спрятать.

Она не знала, что страшнее: признаться в желаниях ему или себе. Ибо истина, произнесенная вслух, имеет силу проклятия.

Аделин смотрела на него, не мигая, а он терпеливо ждал. И в этой паузе не было ни нетерпения, ни раздражения, лишь тяжесть, сжимающая грудь, как холодный камень, оставшийся от полуразрушенной мраморной статуи. Слова рвались наружу, но все были не те — слишком обманчивые, слишком опасные.

— Я… — начала она и замолкла.

Гидеон кивнул едва заметно, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда мы поговорим, когда вы будете знать, — сказал он ровно и поднялся, отодвинув стул с той безупречной неторопливостью, с какой закрывают книгу перед тем, как погасить свечу. — Чего вы хотите на самом деле.

Мужчина приблизился и протянул руку, не коснувшись ее первым, но ясно обозначив приглашающий жест. Или приказ, замаскированный под вежливость. Аделин встала, не сопротивляясь. Она уже не чувствовала себя гостьей, но и пленницей тоже ощущала. Она стала кем-то промежуточным, созданием между мирами, сделавшим шаг за черту и еще не осознавшим, что дорога назад — лишь иллюзия.

— Позвольте, я провожу вас, — сказал он.

Они шли по тому же коридору, но потолки снова оказались заметно выше, словно замок рос каждую секунду, воздух — тяжелее, а тени — более зловещими. Каждый шаг отдавался в глубине ее тела, как эхо чего-то забытого. Гидеон молчал, и в этом молчании было не меньше власти, чем в словах.

У двери он остановился.

— Здесь вас будут ждать ваши вещи, — произнес он тихо. — Все, что вы просили. Платья. Бумага. Чернила. Книги. Все, чтобы вам было удобно и чтобы вы могли писать, если пожелаете.

— Великолепный сервис для самоприглашенной гостьи, — бросила Аделин сухо.

На губах Гидеона промелькнула та самая странная, почти призрачная улыбка.

— Вы не пленница, мисс Моррис. Хотя, быть может, не можете уйти, когда пожелаете, — он сделал короткую, напряженную паузу, давая собеседнице осознать сказанное. — И раз уж вы остаетесь, я бы советовал не покидать пределы вашей комнаты. По крайней мере — пока. Есть места в этом замке, где даже я не всегда чувствую себя полноправным хозяином.

Он открыл дверь. Внутри все было так, как она оставила: тщательно прибрано, почти не тронуто, но с новыми деталями — как будто за ее спиной кто-то тихо обустраивал ее собственное жилище и дополнял комнату ее присутствием. На туалетном столике теперь громоздились свернутые листы бумаги, стояла чернильница с плотно закрытой крышкой, новое перо. У окна сложили аккуратную стопку платьев, тонких, словно сшитых из шелка и лунного света.