— Вы все мертвы для меня, если не боитесь, — ее слова прозвучали как угроза, но в них не было ни сомнений, ни сожалений. Просто чистое, холодное желание контроля.

Затем ее взгляд снова встретился с глазами Гидеона, который не двигался, не пытался вмешаться. Он просто смотрел на нее, как всегда, с тем же холодным, оценивающим взглядом. Она ощущала, как его молчание давило на нее, но ее гнев не угасал.

— Не сдерживай меня, — ее голос стал мягче, но по-прежнему полон решимости. — Я знаю, как можно управлять властью. Я больше не буду ждать.

Гидеон, наконец, слегка наклонил голову, его губы изогнулись в легкой усмешке.

— Ты уже знаешь, как, — его голос был тихим, но уверенным. — И я не собираюсь тебя сдерживать.

Слова Гидеона не были утверждением, а скорее признанием ее нового положения. Она сама стала тем, кто не нуждался в чьем-либо одобрении или поддержке. Она, наконец, ощутила вкус власти, и это было восхитительно.

Аделин отступила от слуг, не отрывая взгляда от Гидеона. Она чувствовала, как эта новая сила течет в ней, переполняет ее, и теперь уже ничто не могло ее остановить.

Аделин провела несколько дней, утоляя свою дикую жажду кровью слуг в замке. Каждую ночь она выбирала нового, ловила их взгляд и ощущала, как хотя бы отголоски страха постепенно проникают в их тела, как сила охватывает ее. Она наслаждалась каждым моментом, каждым укусом, каждой вскрытой веной, которая даровала ей жажду мощи. Они были ее пищей, ее жертвами, и она — их госпожа.

Каждый вечер было одно и то же: она приходила в столовую или в маленькие комнаты, где жили те, кто не смел смотреть ей в глаза. Не все слуги были одинаковыми, и Аделин училась чувствовать их. Одни были сильными, с пульсирующими венами, которые обещали ей истинное насыщение, другие — слабыми, но их кровь тоже даровала ей чувство превосходства. Она могла пить до тех пор, пока не почувствует, что ее тело наполняется силой, а ее разум — безжалостной яростью.

Иногда ей казалось, что она может затмить саму ночь, поглощая все вокруг, оставляя пустоту и тень, как оставалась пустота в ее душе. С каждым укусом эта пустота заполнялась, но ее было еще много. Кого-то она оставляла в живых, кого-то убивала — и сам этот выбор приносил ей невероятное удовольствие.

Гидеон наблюдал за ней, как всегда. Он не вмешивался, не пытался остановить, но она чувствовала его взгляд, будто он был невидимым грузом на ее плечах. В его молчании было что-то осуждающее, но в то же время и подтверждающее ее новые границы. Он не держал ее на коротком поводке, как раньше, он был только наблюдателем, как и всегда, и ее это раздражало.

Но Аделин не могла остановиться. Вкус крови в ее устах, каждое ощущение, как теплая жидкость заполняет ее, позволяло ей быть собой — не прежней, слабой и смущенной, а госпожой в этом мире, властительницей ночи.

В одну из ночей, когда Гидеон все же вошел в ее спальню, Аделин была готова.

Она встретила его улыбкой — спокойной, почти дружелюбной, словно перед ней стоял давний знакомый, а не тот, кто однажды вырвал ее из жизни. Но в ее голосе, когда она заговорила, сквозил ледяной металл.

— Разденься.

Гидеон не ответил — только смотрел. Но подчинился. Плавно, без тени стеснения, он снял рубашку, затем остальное, не отводя от нее глаз.

— Ляг. Смотри на меня.

Он лег. Послушно. Как под гипнозом. Или — под властью. И смотрел.

Аделин расстегнула свое платье медленно, как будто давала ему время прочувствовать каждое движение. Сбросила его с плеч, позволила ткани скользнуть по телу, оставляя только тонкие кружевные перчатки с шелковой подкладкой — странный жест, будто вызов. Или напоминание: ее руки — не для ласки.

Гидеон пожирал ее взглядом. Он жаждал ее, без сомнения. Чувствовал в ней силу, равную своей. Но теперь в его взгляде не было прежнего восхищения. Не было преклонения перед ее чистотой, перед ее нежностью. Она больше не была для него мифом, недосягаемой музой. Только телом — прекрасным, роскошным, холодно-сексуальным телом, полным власти и мрака.

И он все еще смотрел. Как она велела.

Она подошла к комоду и достала ту самую цепь — тонкую, изящную, но кованую из чистого серебра. Ту, которой он когда-то сковывал ее, будто отмечая как свою. Теперь она держала ее в руках — холодный металл, сверкающий в тусклом свете свечей, казался почти живым.

Гидеон не пошевелился. Он смотрел, как она подходит, как скользит по его запястьям металлическими кольцами. И не сопротивлялся. Ни тогда, когда цепь сжала его руки, ни когда она начала опутывать их, притягивая к изголовью кровати. Серебро прожигало кожу — сжигало плоть медленно, до кости. Там, где оно касалось его, оставались алые ожоги, дымящиеся, как обугленные раны.

Он терпел. Без звука. Без дрожи. Как будто боль ничего не значила — или как будто она была для него частью ритуала.

Аделин смотрела на него сверху вниз, в ее глазах сверкала тень торжества.

Она опустила взгляд на свои руки — и медленно начала снимать перчатки. Не торопясь. По одному пальцу. Сначала правую. Потом левую. Тонкое кружево шуршало, как дыхание, сползая с ее кожи.

В этом движении было куда больше эротизма, чем в ее обнаженном теле. Словно с каждой снятой перчаткой она избавлялась от остатка прошлого. От девичества. От мягкости. От памяти о том, кем была.

Она стояла перед ним — обнаженная, босая, с оголенными руками, и в ее взгляде не было ни капли стыда. Только сила. И холодная, почти безжалостная уверенность.

— Скажи мне, — прошептала она, наклоняясь к нему, — что с тобой делает солнечный свет?

Он приоткрыл глаза. Взгляд Гидеона был тяжелым, мутным от терпения и боли, что прожигала его запястья.

— Не убивает, — ответил он после паузы. Голос его был хриплым, сухим, как песок. — Но причиняет боль. Постоянную, жгучую. Пусть и меньшую, чем серебро. Солнце не убивает нас… оно ослабляет.

Аделин улыбнулась. Нет, не нежно — торжественно, чуть хищно, как женщина, знающая, что держит власть в руках.

— Я могу быть твоим солнцем, — произнесла она почти ласково.

И, не сводя с него глаз, медленно провела кончиками пальцев по его телу — от ключицы вниз, к груди, вверх по руке, туда, где кожа под серебром уже темнела, начинала пузыриться. Ее прикосновение было легким, почти невесомым — но в этом касании чувствовалась не нежность, а сила. Власть. Намерение.

Аделин склонилась над ним, будто над книгой, которую знала наизусть, но все равно перечитывала — для удовольствия. Ее пальцы скользили по его груди, обрисовывая ребра, едва касаясь кожи. Она чувствовала, как под ее прикосновениями дрожит плоть, как напрягаются сухожилия на его руках, прикованных к изголовью серебряной цепью.

Она провела ладонью ниже, по животу, мимо пупка, остановившись у бедра — слишком близко, чтобы это было безразлично, но слишком далеко, чтобы назвать это прикосновением. Гидеон не отреагировал. Его лицо оставалось каменным, но в этом молчании было нечто почти вызывающее, будто он принимал ее игру — и ждал, как далеко она осмелится зайти.

Гидеон не произнес ни звука. Лицо его оставалось непроницаемым, но тело выдало его. Он чуть выгнулся навстречу ее ладони, подался вперед — не умоляюще, а как зверь, чувствующий зов инстинкта. Он не сопротивлялся и не просил. Лишь терпел.

Ее пальцы все-таки коснулись паха — мягко, исследующе, как будто она впервые соприкасалась с этим телом. Она не сжимала, не ласкала по-настоящему, лишь скользила подушечками, обводя контуры, дразня. Он напрягся, выгнулся навстречу — не прося, не умоляя, но поддаваясь ей, ведомый.

Аделин чуть улыбнулась, чувствуя, как под ее ладонью растет напряжение. Она опустилась ниже, выдохнув ему в пах теплым воздухом, будто поцелуй. Кончиком языка коснулась бедра, едва заметно, — и снова отстранилась, как будто отняла нечто большее, чем дала. Она не стремилась к завершению. Не искала близости. Она — властвовала.