Медленно пальцами — по одному — она провела по внутренней стороне его бедра, чувствуя, как откликается каждый нерв. Гидеон все еще молчал. Ни стона, ни взгляда — только тяжелое дыхание и подчиненное, напряженное тело.

Аделин чуть прищурилась, наблюдая за ним. Она продолжала свои ласки — медленно, сдержанно, будто играла на тонкой струне его самоконтроля. Она не спешила, не переходила черту, и не позволяла ему большего. Она заводила его, как часовой механизм — точно, красиво, безжалостно.

Она упивалась этим. Не плотью, не возбуждением, а тем, что могла довести его до грани — и не дать ни шага дальше. Власть была ее наслаждением.

— Смотри на меня, — прошептала она, кладя ладонь ему на грудь, ощущая, как под нею глухо стучит сердце. — Ты ведь хотел огонь. Вот он. Только теперь он не греет. Он сжигает.

Аделин провела языком по чувствительной коже, задержалась, поцеловала — медленно, с преднамеренной нежностью. Затем легко прикусила — настолько мягко, что это было больше вызовом, чем болью. И все же этого оказалось достаточно: Гидеон вздрогнул, сжав кулаки, натянув цепи. Его бедра дернулись вверх, как будто тело не выдержало напряжения и вырвалось из-под власти разума.

Она выпрямилась, улыбаясь — не ласково, а торжествующе, почти жестоко. Ее глаза сверкали в полумраке, и во взгляде читалось не желание, а удовлетворение: она доказала себе, что способна управлять им до последней жилки, до последнего движения.

Не произнеся ни слова, Аделин сошла с кровати. И начала одеваться — медленно, методично, с холодной грацией, как будто собиралась на прием, а не только что оставила мужчину, прикованного к постели и изнывающего от желания.

Сначала — длинное тонкое белье, расшитое по подолу бледными цветами. Оно скользнуло по коже, как шелестящий намек на целомудрие, которое давно уже стало иллюзией.

Затем — подъюбник из плотного муслина. Она поправила складки, аккуратно расправила подол, будто создавая основу для тяжелого платья. За ним последовал еще один — из жесткого полотна, чтобы придать юбке форму, и, наконец, последний — с кольцами кринолина, звенящего при движении.

Корсет — черный, с вышивкой, натянутый поверх белья. Она затянула его сама, опытно, как если бы делала это сотни раз. Тугие шнурки, затянувшиеся на спине, приподняли грудь, подчеркивая линию талии, превращая фигуру в изящную статуэтку.

Платье — бархатное, глубокого винного цвета. Тяжелое, с вышивкой на лифе, с длинными рукавами, открытыми только в локтях. Аделин накинула его через голову и аккуратно застегнула потайные пуговицы на спине, словно наслаждаясь каждой секундой затягивания ожидания.

В завершение — перчатки. Длинные, до локтей, из черного кружева, на шелковой подкладке. Ее пальцы скользнули внутрь, и она медленно натянула их, поочередно на каждую руку, поправляя складки.

Вся сцена прошла в полной тишине.

Гидеон не проронил ни слова. Он наблюдал — молча, сдержанно, но в его взгляде полыхало напряжение. Желание, смешанное с вопросом. С ожиданием.

Он знал: она не закончила. Все только начиналось.

Аделин подошла к окну, ее шаги по толстому ковру звучали почти неслышно. Платье слегка шуршало, скользя по кольцам кринолина, как поток темного вина. Остановившись, она провела ладонью по тяжелой портьере — ласково, будто по чьей-то щеке. Бархат отзывался мягким трением, и в ее движении было больше восхищения, чем в любом взгляде.

Ткань была густо-вишневая, почти черная при слабом освещении, с глубокой фактурой, в которой легко тонула рука. Она задержалась — на миг, на вдох, — а потом резко рванула полог в сторону.

Портьера скользнула по карнизу с резким шелестом, и окно обнажилось.

Снаружи плыла ночь. Полная луна висела над горизонтом, яркая и безмолвная, заливая комнату холодным серебром. Лучи скользнули по полу, коснулись ее подола, заструились по бархату платья, взошли на лицо.

Свет окутал Аделин — не мягко, а властно, обнажая каждую линию, каждую тень. Она стояла перед окном, будто вызов, будто статуя, выточенная из тьмы и света.

— Я могу быть твоим солнцем, — произнесла она вдруг. Тихо, но в ее голосе звенел металл.

И вновь подошла к кровати, протянула к Гидеону руку — нащупала пальцами его грудь, скользнула вниз, по шрамам, по крепкому животу, туда, где жар его тела теперь пульсировал открыто. Она почти не прикасалась — дразняще, властно, осторожно. Но каждое прикосновение было как удар плети. Не тела — силы.

После она отошла к дверям, не глядя на своего любовника. За ее спиной Гидеон оставался прикованным. Молчал. Но напряжение в его мышцах, стиснутые пальцы, легкая дрожь — все выдавало то, что он чувствовал.

— Больше никогда, — сказала Аделин, не оборачиваясь. Ее голос звучал спокойно, почти ласково, но каждое слово резало воздух, как лезвие. — Ты не посмеешь меня контролировать. Ни словом. Ни взглядом. Ни прикосновением. Никогда больше не прикажешь.

Она стояла в лунном свете — изящная, точная, страшная в своей красоте. Лунный свет сиял в ее волосах, скользил по изгибам платья, словно подчеркивая: эта женщина больше не принадлежит никому. Ни страху, ни прошлому. Ни даже ему.

— Я могу быть твоим солнцем, — повторила она, поворачивая голову на пол-оборота. В уголках ее губ затаилась хищная улыбка. — А могу стать твоим посмертным пожаром.

Она медленно направилась к выходу, каблуки глухо постукивали по каменному полу. У двери она обернулась — на миг, чтобы взглянуть на него.

Он лежал, распятый серебром, кожа под цепями дымилась, но он не вымолвил ни слова. Только глаза — глаза пылали гневом и чем-то еще, куда более опасным.

— Завтра. Ночью, — пообещала она. — Вернусь. Может быть.

Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Из темноты донеслось:

— Ведьма, — прорычал Гидеон сквозь стиснутые зубы. — Маленькая, чертова ведьма…

Но ее уже не было. И в комнате остались только тишина, серебро и призрачный лунный свет, который грозил в скором времени смениться солнечным.

Аделин вернулась, как и обещала.

Ночь выдалась тихой, густо-пряной после солнечного дня, иссушившего воздух и обжегшего кожу Гидеона. Серебро все еще оставалось на его запястьях — она не освободила его. И он даже не был уверен, хотел ли освобождения. Его тело горело, но не от жара — от бессилия, от унижения… и от неутихающего желания.

Дверь распахнулась. Легко, как будто в гостиную входила хозяйка, а не его проклятие.

Она остановилась в проеме, озаренная отблеском свечей, и… улыбнулась. Безмятежно. Почти весело. Словно все между ними — просто изящная игра, в которой сейчас ее ход.

Не проронив ни слова, она начала раздеваться — медленно, в обратном порядке, методично, как будто возвращалась к своей сути, слой за слоем освобождая себя от театральности.

Сначала сдвинула на плечи темные бархатные перчатки, шелестом сняла их с рук. Затем расстегнула корсет — с негромким треском лопнули крючки, ткань разошлась, и ее грудь освободилась из плена. Следом — верхняя юбка, подъюбник, кружевное белье. Туго завязанные подвязки, тончайшие чулки… Все — в пол. Вся она — в его поле зрения.

Обнаженная, как первородный грех, Аделин подошла к кровати, не сводя с него глаз, и легко взобралась на него, устроившись сверху — с грацией хищницы, что села на добычу. Она не прикасалась к его коже — еще нет. Только ощущение ее тела над его — разогретого, пульсирующего, властного — уже сводило с ума.

— Все еще хочешь меня? — спросила она, склонившись к его лицу. Дыхание коснулось его губ.

Гидеон сжал зубы. Его взгляд был темным, как глубинный омут, полным боли, желания, ярости — всего, что он не позволял себе произносить вслух.

— Ты забываешь, кто тебя создал, — бросил он хрипло, срываясь на звериный рык.

Но Аделин лишь усмехнулась. Она не стала ждать его следуюшего ответа.

Молча скользнула ниже, легко и решительно, будто точно знала, чего хочет — и как именно это получить. Коснулась его напряженного тела губами, чуть задержалась, обвела кончиком языка по всей длине. Медленно, с наслаждением, словно дегустируя самый изысканный вкус.