Аделин больше не ждала, когда ее позовут.

Она знала: следующий шаг — за ней.

Она зашла в комнату к Гидеону, обнаженная, но собранная, словно ожидая тяжелого разговора. Комната все еще хранила запах их тел, соли, жара. Ночь за окном казалась безвременной, как будто сама остановилась, чтобы дать им немного больше. Аделин шагнула в темную комнату, почти не ощущая холода пола под ногами. Оголенная, но не уязвимая, она чувствовала, как ее тело становится тяжелым от этого момента. Ожидание висело в воздухе, как невидимая сеть, и каждое движение — осознанное. Она пришла не ради влечения, не ради страха, а ради чего-то другого, чего-то, что заставляло ее стоять здесь перед ним, одна на одной с тенью, которая начинала поглощать их обоих.

Гидеон сидел, погруженный в темные мысли, и не поднял взгляда, когда она вошла. Его молчание было тяжелым, почти враждебным. Но она знала, что все эти дни ожидания привели к этому моменту. Он не мог остановиться, и она — тоже.

Она сделала шаг вперед, ее шаги заглушал звук сердца, которое колотилось в груди, как предвестие неизбежного. Он повернул голову, и она увидела те самые глаза — темные, глубокие, лишенные человечности. Но в них была не только ярость. Была и тоска.

Он молчал, не делая шагов навстречу, но взгляд его говорил все, что нужно было сказать.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — прошептала она, подходя ближе. — И ты знаешь, что я готова.

Он был тих. Слишком тих.

Аделин подняла голову. Ее нагота не удивила Гидеона. Его взгляд заскользил по ее коже — по венам на шее, по пульсу, что бился у ключицы, по месту, где кровь так близко к поверхности. И глаза его уже не были человеческими.

Она подошла к нему вплотную, его губы оказались на уровне его живота, и он прижался к коже несвойственным ему нежным поцелуем, положив руки на ее мягкие ягодицы.

— Ты думаешь об этом, — сказала она, и это был не упрек, а принятие.

Он не ответил. Только закрыл глаза и чуть сильнее сжал ее бедра.

— Сколько раз ты сдерживался?

— Бесчисленно.

— И сейчас хочешь?

Он резко выдохнул.

— Я всегда хочу.

Она села и провела рукой по волосам, собирая их в сторону. Его взгляд потемнел, дыхание стало рваным.

— Сделай это, — сказала она. — Только… обнимай меня, когда начнешь. Не бросай.

— Аделин…

— Ты уже внутри меня был. Это почти то же самое.

Уговаривать его не пришлось.

Он не бросился на нее, как хищник. Не рвал и не вгрызался. Он осторожно ласкал ее руками, пока прижимался губами к ее шее. Медленно. Слишком осторожно. Как будто боялся не проклясть ее — а навсегда потерять.

Когда клыки едва коснулись кожи, она вздрогнула от ожидания.

— Давай. Я хочу этого, — выдохнула она, кладя на его голову свою руку.

Укус был быстрым. Жгучим. Боль — как удар молнии, но краткий, сладкий. А потом — жара, разливающаяся по телу, как будто в ней открыли дверь, за которой солнечными лучами сверкало самое жаркое лето.

Он пил. Осторожно, но ненасытно. Руки его дрожали, и она чувствовала, как он сдерживается — как каждая капля для него сродни муке и наслаждению одновременно.

— Достаточно, — прошептала она скорее самой себе, чем ему, но не оттолкнула. Только провела пальцами по его волосам.

Гидеон замер. Губы у ее шеи, дыхание неровное. Он остановился не сразу и слизывал следы крови, как будто не мог позволить себе потерять ни капли. Его губы были влажными, его глаза — затуманены алым.

— Прости… — голос хрипел. — Я…

— Тише, — она прижалась лбом к его щеке. — Я в порядке.

Он рассыпался под ее руками — не телом, душой. Держал ее так, будто именно сейчас понял, что может любить. И убить. Одновременно. А после — умереть сам.

— Это страшнее, чем я думал, — прошептал он.

— Тогда не отпускай меня. Пока еще можешь.

Он все еще держал ее, лоб ко лбу, грудь к груди, как будто только в этом прикосновении мог сохранить остатки контроля. Но вкус крови… он не проходил. Он разгорался внутри него, как яд. Как огонь.

Аделин чуть пошевелилась — и этого оказалось достаточно.

Он застонал от дикого голода, который только разгорелся в нем сильнее подобно лесному пожару на сильном ветру. От невыносимого, жгучего желания, которое теперь уже ничем не отличалось от роковой страсти. Руки его сжали ее талию, почти до боли. Он оттолкнул ее — резко, не выдержав собственного желания.

Она упала на спину, и уже через миг он был над ней. Тень его тела полностью скрыла ее от лунного света. Его губы снова коснулись ее шеи — не для укуса, нет, — как последнего предупреждения. Или последнего шанса остановиться.

Но он не остановился.

Он вцепился в нее, как зверь. Целовал так, будто жаждал стереть с ее кожи все чужое. Его клыки скользили по горлу, потом — ниже, по груди, по внутренней стороне бедра. Он знал, где бьется кровь сильнее. И хотел ее — всю.

— Гидеон, — прошептала она, хватаясь за его плечи. — Ты…

— Я не могу, — он задыхался. — Уже не могу притворяться, что я другой.

Он царапал ее кожу, желая завладеть ею полностью, оставляя следы, как знаки принадлежности, и в каждом прикосновении была борьба — не с ней, с собой. И он проигрывал обе.

Его губы сомкнулись на ее груди. Укус — сильнее, чем прежде. И в этот раз — не просто из страсти. Из ярости. Из внутреннего отчаяния.

Она вскрикнула. И все равно обвила его ногой. Прижалась ближе, будто принимала этот хаос добровольно.

Он пил ее. Дольше. Слишком долго.

— Гидеон, — она зашептала, почти теряя сознание. — Посмотри на меня…

Он поднял голову. Его губы были в крови. Глаза — темнее, чем сама ночь. Голод боролся с рассудком в каждом мгновении. Если бы в глазах можно было утонуть — она бы утонула в своей крови, что плескалась в этом взгляде.

Он замер над ней, дрожа всем телом. Вены под кожей пульсировали, темные, выпуклые, будто сама тьма хлестала по его жилам. Он смотрел на нее так, будто уже потерял. Или вот-вот потеряет.

— Уходи, — прохрипел. — Пока можешь.

Аделин подняла руку, коснулась его щеки.

— Я не хочу.

— Тогда ты глупа, — прошипел он, и в следующую секунду его тело рухнуло на нее, сильное, тяжелое, неумолимое.

Он не дал ей времени. Не дал ей выбора. Раздвинул ее бедра резким, почти яростным движением. Вошел в нее глубоко, грубо, с таким отчаянием, словно только это могло удержать чудовище внутри.

Аделин вскрикнула от боли. Он не остановился, не ослабил хватку. Напротив, чувство власти полностью опьяняло его.

Его движения были резкими, яростными. В каждом толчке — жажда, в каждом выдохе — сдерживаемый крик наслаждения. Он вцепился в ее запястья, прижал их к подушке, как будто только так мог защитить тонкие запястья от укусов.

— Прости… — выдохнул он ей в шею, но продолжал двигаться, сильнее, грубее, жестче. — Иначе я выпью тебя. До капли.

Он брал ее, словно наказывал. Видел в ней спасение. Его пальцы врезались в ее кожу, как клыки. Он стонал, как зверь, умирающий от жажды, и каждое движение было наполнено не любовью — борьбой. Выживанием.

Он использовал ее тело, чтобы остановить свой голод. Причинял боль, но ни на миг не отпустил. Потому что именно боль удерживала его от худшего. В тот момент он искренне наслаждался ее страданием.

— Гидеон… — прошептала Аделин, уже почти захлебываясь в глухих рыданиях. Ее тело кричало от боли, Гидеон был разрушителен в каждом своем действии. Но где-то на фоне этих слез было и наслаждение. Его силой, его уверенностью. Его неспособностью устоять перед ней. Удовольствие от какого-то внутреннего удовлетворения, которое девушка не могла объяснить даже себе.

Он замер. Его лоб уткнулся в ее грудь, дыхание рваное, губы горячие и влажные. Он вздрогнул всем телом.

— Прости. Прости меня.

— Ты… еще со мной, — прошептала она. — Все будет хорошо.

— Только потому, что ты позволила мне это, — хрипло ответил он. — Иначе я был бы чудовищем. Сейчас… я просто мужчина. Голодный, сломанный, но мужчина.