Она обняла его. Несмотря на боль. Несмотря на кровь, которая осталась под ней на простынях.

И он знал — это не прощение. Это принятие.

Тишина повисла над ними тяжелым покрывалом. Только их дыхание — резкое, сбивчивое — нарушало ночную неподвижность. Аделин все еще лежала, раскинувшись на простынях, с отметинами от его рук на коже и свежими следами боли между бедер.

Гидеон все еще был внутри нее, не желая отстраняться, но уже не двигался. Он дрожал. Его пальцы, вцепившиеся в ее талию, ослабли. Он опустил голову, уткнувшись лицом в ее живот.

— Я… — начал он, но не закончил.

Кровь. Он снова почувствовал ее запах, горячий, живой, зовущий. Между ее бедер оставались алые следы — тонкие линии на внутренней стороне бедра, совсем немного, но достаточно, чтобы его зрачки вспыхнули алым. Следы ее боли. Доказательства его звериной натуры.

Она не отстранилась. Только посмотрела на него. Глубоко. Без страха.

Он не стал спрашивать. Не стал утешать ее. Не продолжил извиняться

Опустился ниже, теперь уже осторожно раздвигая ее ноги шире, как если бы теперь боялся дотронуться. И начал медленно, почти священно, слизывать кровь с ее кожи. Его язык скользил по алым следам, осторожно, с благоговейной нежностью, будто это было что-то святое.

Каждое движение его губ было прикосновением боли и утешения. Его ладони лежали на ее бедрах, теперь мягко, почти трепетно. Он больше не был хищником. Он был ее прирученным зверем — еще голодным, но измученным и раскаявшимся.

Он пил ее, как вино. Не спеша. С жадностью, но и с благоговением. Как будто каждый глоток — это разрешение остаться живым. Остаться с ней.

Аделин не отстранилась. Только выгнула спину, провела пальцами по его волосам.

— Бери все, — прошептала. — Если это удержит тебя рядом.

Он застонал ей в кожу, вжимаясь лицом в ее бедро. Его язык ласкал ее не только ради крови — ради нее самой. Он очищал то, что сам испачкал. Пытался исцелить то, что сам едва не уничтожил.

Он вылизывал кровь до капли, до последнего следа не из жажды — из вины. Из желания унять то, что причинил. И, может быть, из любви, которую не мог выразить иначе.

Аделин лежала, чувствуя, как вместо боли в ней рождается дрожь — странная, но не пугающая. Его язык был горячим. Его рот — не просто алчным, а умоляющим.

Когда он поднял на нее взгляд, в нем было что-то новое.

Он снова накрыл ее своим телом, словно тень, плотная, горячая, властная. Гнев еще не покинул его — он ощущался в каждом движении, в каждом поцелуе, похожем больше на укус. Кажется, что он накатывал сильными волнами, но настоящий шторм еще был впереди.

— Знаешь, что я могу сделать с тобой? — прошептал он, поднимая ее руки вверх и прижимая их к подушке. Его голос дрожал. От ярости. От жажды. От желания, которое не знал, как сдерживать. Эмоции побеждали. Инстинкты брали свое. — Могу разорвать. Могу выпить тебя до капли. Могу стереть все, что ты знаешь о себе.

Ее дыхание сбилось, но в глазах — не было ни капли страха. Только безумная готовность.

— Так сделай это, — прошептала она. — Возьми все.

Он снова вошел в нее, это напоминало бесконечную охоту. Гидеон вжался в нее жестко, без нежности, но не без чувства. Каждое движение — очередная борьба. С тем, кем он не хотел быть, но становился именно рядом с ней.

Она принимала это — тяжесть его тела, силу его захвата, жар его ярости. Это была не только боль. Это еще было и желание. Желание, в котором раньше она бы не могла себе признаться. Не было унижения — была добровольная жертва, но от того не менее безумная.

Он зарычал, почти теряя человеческий облик, и, накрыв ее рот поцелуем, напоминал себе — она хочет этого. Она выбрала его.

Он двигался в ней, как в последний раз, как будто в каждом толчке спасал себя от разрыва на части. Его пальцы оставляли все больше следов на ее коже, но ее руки сами тянулись к нему, цепляясь, царапая, заставляя не останавливаться.

— Ты — моя, — прошипел он сквозь зубы. — И я больше не позволю себе забыть, что ты — моя.

Он знал, что это слишком. Он чувствовал, что ей больно. Он понимал, что может перейти черту — однажды и навсегда. Но именно в этой тьме, в этой опасной страсти, он чувствовал себя настоящим. Живым. Не проклятым — просто человеком, который жаждет свою женщину.

Он замер. Ее тело все еще дрожало под ним, грудь вздымалась в бешеном ритме, а ногти оставили багровые следы на его спине. Внутри — все пылало. Снаружи — стояла глухая тишина, нарушаемая только их дыханием.

Он не сразу осознал, что держит ее слишком крепко. Что его рука все еще сжимает ее запястье, как будто он боялся — она исчезнет, если ослабит хватку.

Гидеон с усилием отстранился, опершись на локти. Его взгляд встретился с ее — и он увидел в этих глазах не страх. Не обиду. Там была все та же нестерпимая привязанность. И что-то, что делало его душевные муки более сносными.

— Я… — начал он, но голос предал его. Он раньше никогда не извинялся. Ни перед кем. Но сейчас это уже входило в привычку.

— Ты живой, — перебила она шепотом, будто прочла его мысли. — Это все, что я хотела почувствовать. Не монстра. Тебя.

Он медленно провел пальцем по ее щеке, и лишь теперь заметил, как кровь под кожей отзывается на его прикосновения и ритмично пульсирует. Чувство, которое он сам не осмеливался назвать.

— Я все разрушу, Аделин. Даже тебя.

Она коснулась его губ пальцами.

— Тогда разрушай.

Он закрыл глаза. Это было хуже любой жажды. Хуже крови. Потому что она не просила нежности. Не требовала любви. Она принимала его тьму. А значит — одной ногой уже стояла в ней сама.

Он осторожно коснулся ее лба своим. Их головы соприкоснулись, дыхание смешалось. На короткий миг мир снова сузился до их тел, до этой кровати, до этих слов без слов.

— Я сгорю с тобой, — прошептал он. — Если не остановлюсь.

— Не останавливайся, — выдохнула она. — Я давно уже горю.

Он поцеловал ее снова. Не с яростью. С чувством, от которого и правда можно сойти с ума. И когда его губы скользнули ниже — по ее груди, по животу, к тому месту, где еще пульсировала боль, все еще оставшаяся от слишком резкой страсти, — он не остановился. А прикоснулся губами к следам, оставленным на ее коже. Целовал ее, как читал молитву. Как просил искупления. Как предупреждал самого себя себе.

Он хотел снова ее — не из голода. Из вины. Из боли. Из любви, которую все еще не мог назвать вслух.

Он еще чувствовал ее изнутри — жаркое эхо страсти, в котором они почти потеряли себя. Она лежала под ним, обессиленная, полуобнаженная, с растрепанными волосами и затуманенным взглядом. Ее губы были приоткрыты, дыхание — поверхностным, дрожащим. Но все еще она смотрела на него без осуждения.

Именно это едва не сломало его.

Жажда рвалась наружу — выедала грудную клетку изнутри. Ее кровь была так близко. Под кожей, под его ладонями, за пульсирующей точкой на ее горле. Он мог. Он хотел.

Но…

Он резко отстранился, опускаясь рядом, тяжело дыша, словно только что вырвался из оков. Его пальцы судорожно сжались в простыню, а губы сжались в тонкую линию.

— Почему ты не боишься? — прошептал он. — Почему не остановишь меня?

Аделин повернула голову к нему, медленно, будто даже движение причиняло ей усталость. Ее голос был слабым, но в нем звенела кристальная твердость:

— Потому что ты останавливаешь себя сам. И это значит все.

Он стиснул зубы. Глаза налились алым — как всегда, когда он был слишком близок к срыву. Его клыки проступили, как угроза. Но он не притронулся к ней.

— Я хочу… так много, — выдохнул он. — Слишком много. Тебя. Крови. Боли. Но не сейчас. Не с тобой… не в этом состоянии.

Она едва заметно улыбнулась. Грусть этой улыбки пробирала до костей.

— Это было «не сейчас», а не «никогда», — заметила она тихо.

— Да, — признал он. — Потому что никогда — это ложь.

Он провел ладонью по ее животу, обвел контур ее бедер, но уже без вожделения — в попытке успокоить и себя, и ее. Его губы осторожно коснулись следа укуса на внутренней стороне ее бедра — не чтобы взять, а чтобы утешить.