Он сжал ее волосы, но не жестко — направляюще, будто не хотел потерять темп, ритм, связь. Он позволял, он вел, но и следовал. Все было зыбким балансом. И когда волна наконец достигла его, она ощутила это быстрее, чем он сам — по дыханию, по замиранию тела, по короткому, рваному рывку пальцев.

Он не вскрикнул. Он замер. И только потом отступил — не торопясь, давая ей самой завершить движение, самой выбрать момент, когда отпрянуть.

Она не спросила, не посмотрела вверх сразу — лишь вытерла губы тыльной стороной ладони, и только потом подняла взгляд.

Он стоял, глядя на нее — выпрямленный, обнаженный, почти чужой. Но не холодный.

— И все еще не хочешь отступить? — спросил он. Не издевательски. Почти устало.

Аделин не ответила. Не нужно было слов. Она все уже сказала. И не собиралась брать обратно.

Он смотрел на нее несколько секунд, будто взвешивая. Потом тихо, но повелительно произнес:

— Встань.

Голос не требовал — утверждал. И она поднялась, чувствуя, как в этом движении сгорает остаток тени между ними. Он сделал шаг — не торопясь, но точно, как хищник, нашедший слабое место в броне. Подошел почти вплотную. Его рука легла на ее талию, другая — поднялась к шее.

Он наклонился. Губы скользнули по ее коже у самого основания горла. Не поцелуй — прикосновение. Едва заметное, как дыхание. Но достаточно, чтобы Аделин затаила его вместе со своим.

От его близости у нее по спине пробежала дрожь. Он ничего не сказал, не сделал следующего шага, только держал ее — будто давая время почувствовать. Или проверить, насколько далеко она готова зайти сама.

Аделин не отстранилась. Она не двинулась вовсе. Замерла — не от страха, но от осознания: он мог бы взять, но не взял. Мог бы сломать — но дал ей выбрать. Его уверенность не подавляла, она влекла. А влекомая, она ощущала в себе не меньше власти, чем в нем. В ее тишине было согласие, в ее неподвижности — ожидание. И возможность.

Его руки больше не были осторожными.

Пальцы, сжимавшие ее талию, теперь вцепились крепче, почти болезненно. Он притянул ее ближе, будто хотел стереть границы между телами, между решениями, между «‎можно» и «‎будешь». Губы снова коснулись ее шеи, но теперь не мягко — с нажимом, с угрозой. Не оставляя следа, но обещая, что он может. И что все зависит только от его воли.

Он не говорил ни слова, но в каждом его движении чувствовалось, как исчезает пространство для сомнений. Как исчезает мягкость, уступая чему-то древнему, властному и опасному. Его рука скользнула по ее спине, почти сбивая дыхание, вторая — легла на затылок, удерживая, подчиняя.

Аделин стояла, позволяла. Не потому, что не могла иначе — потому, что выбирала не иначе. Она ощущала, как он становится другим. Или, может, просто перестает притворяться. И в этой грубости, в его нарастающей настойчивости, было странное утешение: он больше не скрывал, что хочет ее.

Он развернул ее, разомкнул свои пальцы на ее теле и подтолкнул вперед — без злобы, но без возможности возразить. Все происходило быстро, решительно. Словно он боялся остановиться — и передумать.

Он заставил ее опереться о край кровати — без слов, только движением. Твердо, с безошибочной точностью человека, который привык приказывать, не объясняя.

Аделин едва успела подставить руки, когда он уже оказался позади, слишком близко, чтобы не чувствовать. Его дыхание касалось ее спины, горячее, тяжелое. Пальцы скользнули по коже, теперь без колебаний, требовательно. Он провел ими по линии позвоночника, как будто перечитывал ее тело — не в первый раз, но будто с каждым разом все глубже, все больше проникая внутрь.

Когда он вошел в нее, это был не вопрос. Это был акт власти, жест, в котором не оставалось ни нежности, ни жестокости — только неизбежность. Он двигался в ней резко, глубоко, так, как будто иного способа выразить желание у него не было. Как будто в этом — его язык, его договор, его единственный способ существовать рядом с ней.

Аделин не отстранилась. Не сопротивлялась. Ее тело принимало его, болезненно растянутое, натянутое, но живое. С каждым толчком в ней просыпалось что-то темное — как будто он не просто брал ее, но пробуждал то, что она сама боялась признать: жажду быть частью этого, быть в этом на равных, даже если на вид она подчинялась.

Он держал ее крепко, будто боялся, что она исчезнет, выскользнет, предаст. Его движения становились все грубее, все быстрее — и в этом ритме не было расчета. Только потребность. Только она.

Он зарычал — почти беззвучно, но Аделин почувствовала этот звук кожей, как дрожь в костях. Держал ее крепко, двигался все стремительнее, будто хотел стереть с ее тела каждое прикосновение до него, каждое воспоминание, которое не включало его.

Удар за ударом, движение за движением, она будто стиралась и в то же время собиралась заново. От боли не было и следа — только наполнение. Странное, непривычное чувство, что ее используют и одновременно признают, будто, принимая ее так, он подтверждал ее выбор, ее вес, ее присутствие.

Он кончил резко. Без звука. Только один сильный толчок — и мгновенная неподвижность. Его дыхание сбилось, горячее и хриплое, оседало на ее спине, обжигало между лопаток. Он оставался в ней еще несколько секунд, почти прижавшись телом, словно хотел запомнить этот миг.

А потом вышел — без слов, без взгляда — и отстранился. Сделал шаг назад, не спеша, и сел на край кровати. Его плечи были напряжены, лицо — отрешенным. Ни триумфа, ни сожаления. Только сосредоточенность.

— Ты знала, на что шла, — сказал он, не глядя на нее.

Аделин развернулась медленно. Все еще молчала. Все внутри нее дрожало, но не от страха. Хотя, возможно, и от него тоже — где-то в глубине души она знала, насколько может быть опасен Гидеон.

Еще одним вечером пришел к ней сам.

Не постучал. Не назвал имени. Просто вошел — как ветер, как холод, как неизбежность.

— Раздевайся, — произнес, не повышая голоса.

В этом слове не было страсти. Только приказ. Только право, которое он, по ее согласию, взял себе.

Аделин встала молча. Медленно потянулась к завязкам на корсете. Движения были точными, выверенными, почти театральными — как будто она не раздевалась, а отыгрывала роль женщины, уверенной в себе. Но внутри уже разрасталась обида — за холод в его голосе, за отсутствие взгляда, за то, что стала чем-то, к чему просто приходят.

Гидеон не дал ей закончить. Сделал один шаг — и сорвал корсет, будто та была всего лишь лентой. Бросил ее на кровать. Не с жестокостью, но с той властностью, которая не оставляет пространства ни для гордости, ни для равенства.

Аделин вскрикнула — не от боли, от унижения. Взгляд ее метнулся к нему, острый, полный укора. Но он не извинился. Не замер. Только смотрел. Сверху вниз. Как на нечто свое. Или как на нечто, от чего не может отказаться, но и не может принять до конца.

— Ты думала, я забуду, что ты сама согласилась? — спросил он спокойно. — Или что я отпущу?

Он снова сделал шаг вперед, и она — не от страха, а от вызова — расправила плечи, все еще лежа перед ним.

— Я помню, — ответила она. — Но ты ведь говорил, что брать не будешь. Только если я сама…

Ее сердце стучало слишком громко, чтобы не слышать.

Он был рядом — холодный, властный, близкий до боли, но не родной.

— Ты думаешь, я сейчас беру? — Он опустился к ней, опираясь рукой о кровать. Его лицо оказалось в опасной близости от ее. — Или ты просто не можешь решить, кто здесь управляет?

Аделин не отвела взгляда. Даже не дрогнула. Она лежала обнаженная, уязвимая, но ни на миг не чувствовала себя побежденной.

— Ты слишком привык к послушанию, — сказала она тихо, как удар лезвия. — Но я не из тех, кто кланяется. Даже если раздевается по приказу.

Гидеон замер.

Молчание растянулось между ними, будто лезвие — туго натянутое, тонкое, опасное. Он смотрел на нее долго, будто впервые.