— Ты отдала себя, — напомнил он, и в голосе его было не торжество, а глухой вызов. — Сама. Не на день. Не на ночь. На всю жизнь.

— Я не отдавалась., — перебила она. — Я предложила цену. А это не одно и то же.

В его взгляде мелькнуло что-то темное. Тонкая трещина. Он всегда был камнем — холодным, цельным. Сейчас этот камень впервые пошел по шву.

Он медленно отпрянул, выпрямился. Дал ей встать. Не помог. Но и не остановил.

— Тогда покажи, чего стоишь, — произнес он. — Или уходи.

Она поднялась. Обнаженная, с покрасневшими от грубого движения плечами. Не прикрылась. Не дрогнула.

— Я останусь, — сказала Аделин. — Но не как твоя кукла. И не как тень.

Он смотрел на нее, как на огонь, который сам зажег и теперь должен был либо укротить, либо сгореть в нем.

И в его взгляде — впервые — промелькнуло не превосходство, а уважение. Не уступка, но признание.

Он не сказал ни слова. Лишь шагнул ближе — и в следующую секунду повалил ее на кровать. Не грубо, но с той же неотвратимостью, с какой волна накрывает берег. И впервые за все это время он поцеловал ее — не в щеку, не в лоб, не в запястье, а в губы. Настоящий поцелуй. Глубокий, тягучий, жадный. Он будто отвоевывал ее дыхание, ломал молчание, разрывал границу, которую сам же выстраивал так долго.

Аделин не сопротивлялась.

Наоборот — ее тело отозвалось, словно только и ждало этого. Она ощущала его вес, его силу, власть, с которой он держал ее запястья, и впервые в этом не было страха. Только дрожь — от желания и осознания, что она выбрала это сама.

Она смотрела ему в глаза. И там был огонь — не ярость, не холод, а сосредоточенное, болезненное желание. Он хотел ее. И в этом желании не было игры. Лишь потребность, которую он больше не мог сдерживать.

Когда он вошел в нее, она зажмурилась — от острого ощущения близости, от переполненного тела. Не было боли. Не было стыда. Только отклик — ее дыхание, его движения, их общее пламя. Он не сдерживал себя. Не просил разрешения. Но и не отнимал права быть собой.

Она отдавала себя не из страха — из выбора. Из влечения. Из того неумолимого чувства, которое стало ее приговором еще в первую ночь.

Он двигался внутри нее уверенно, без спешки, но и без нежности, за которую не было необходимости прятаться. Его ритм был размеренным, как дыхание чего-то древнего и неизбежного, как зов, которому нельзя противиться. Он не сдерживал силу — и в этом было все: власть, страсть, ярость желания.

Аделин чувствовала его вес, давление его рук на своих бедрах, жар его тела, и в этой тяжести не было ни тени боли. Лишь отклик. Она впитывала каждое движение, словно тело само знало, как его принять. Как стать не пленницей, а частью силы, что на нее обрушилась. Не отдать себя — разделить себя.

Он держал ее крепко, склоняясь ближе, и когда его губы снова коснулись ее шеи, она выгнулась навстречу. В этот момент он прикусил кожу — не до крови, но ровно настолько, чтобы дыхание сорвалось с ее губ.

Она не просила быть нежным. И он не стал. Но в его жестах не было жестокости. Было что-то большее — как будто, наконец, он позволял себе почувствовать ее полностью. Не просто владеть, не просто брать, а позволить себе быть с ней в этот момент — без страха, без обмана, без маски бессмертного.

Он снова ускорился — сильнее, глубже. И когда она прошептала его имя, едва слышно, он закрыл глаза и прошептал в ответ:

— Аделин…

В этом слове было не желание. Не власть. Принадлежность.

И она почувствовала, как в нем что-то рушится. Что-то, что держалось веками.

Он пришел к пику первым. Опять. Резко. С толчком, от которого она выдохнула, как будто ее сжали изнутри. Он замер в ней, дыхание рвалось, губы прижались к ее ключице — почти беззвучно.

Но в этот раз он не ушел сразу. Остался. Тело его все еще касалось ее, тяжелое, теплое, родное — и что-то в этой тишине впервые стало по-настоящему общим.

После вспышки — тишина.

Она лежала, полуобняв простыню, кожа еще хранила следы его рук, его дыхания, его тяжести. Ни боли, ни страха — только странное, почти чужое ощущение впервые пережитой близости, настоящей, физической и в то же время почти душевной.

Он не двигался. Сидел на краю кровати, словно не знал, что делать дальше, хотя, казалось, знал все в этом мире. Спина напряженная, плечи тяжелые. Тишина между ними была густой, не звенящей — теплой.

Аделин смотрела на него из полумрака, прикрывшись лишь складками ткани, и не произнесла ни слова. Не хотела спугнуть это молчаливое присутствие. Впервые он не ушел. И не выгнал ее. Он не мог — она была в своей комнате.

Он повернулся — не сразу, медленно, как человек, решившийся на шаг. Его взгляд встретился с ее, и в нем не было ни привычной холодности, ни притворной отрешенности. Только… усталость. И что-то, похожее на смирение.

— Здесь слишком тихо, — сказал он негромко. — Ты тоже это слышишь?

— Я слышу, — откликнулась она. — Но впервые — это не пугает.

Он лег рядом, не касаясь, но и не отдаляясь. Пространство между ними больше не казалось пропастью.

— Ты ждала, что я уйду, — произнес он после паузы. — Как всегда.

— Я ждала, что ты захочешь уйти. Но надеялась, что не станешь.

Он не ответил. Только закрыл глаза. И остался.

Она не могла уснуть.

Он лежал рядом, глаза закрыты, дыхание ровное — почти слишком ровное, будто учился дышать для вида.

— Тебя действительно зовут Гидеон? — спросила она негромко, нарушая тишину между ними впервые без страха.

Он открыл глаза, медленно повернул голову к ней. Взгляд был темным, спокойным.

— Тебе важно имя?

— Имя — это то, с чего все начинается. — Аделин прижала ткань к груди, не столько ради скромности, сколько чтобы не выдать дрожи. — Я знаю, что ты — не человек. Не совсем. Но если я должна быть здесь, должна знать хотя бы это.

Он молчал. Несколько долгих мгновений.

— Меня называли по-разному, — сказал он наконец. — Сотнями имен. Но Гидеон — это единственное, что я выбрал сам.

Она кивнула.

— Тогда этого достаточно.

Он усмехнулся краем губ — ни насмешливо, ни нежно. Просто отметил ее ответ, как отмечают в себе очередную неожиданность.

— А ты всегда задаешь такие вопросы после… — он чуть приподнял бровь, — близости?

— Только тем, кого не могу выкинуть из головы, — парировала она. — Или из своей собственной постели.

Он тихо рассмеялся — впервые по-настоящему. Без холода. Без угрозы.

— Осторожнее, Аделин. Так можно начать разговаривать по душам.

— А ты боишься этого?

Он посмотрел на нее. Долго. И ответил не сразу:

— Боюсь, что если начну, не смогу остановиться.

Она не знала, что ответить. И потому просто положила руку на его ладонь, не сжимая, не прося, просто — была рядом.

Он не убрал ее руку. Даже наоборот — медленно перевернул ладонь вверх и переплел пальцы с ее.

Не как любовник. Как человек, который впервые позволяет себе быть прикоснутым.

— Я уже спрашивала… но все еще хочу знать, — произнесла Аделин тихо, будто боясь спугнуть этот момент. — Что ты такое?

Гидеон не ответил сразу. Смотрел в потолок, будто там мог найти правильные слова.

— Не демон. Не бог. Не призрак. — Голос был глухой, как будто шел издалека. — Но от всего этого — понемногу. Когда-то я был человеком. Давно. Столько жизней назад, что память стала легендой. И тогда… я сделал выбор.

— Стать таким, каким ты сейчас являешься?

— Не совсем. Это не дар. Это цена.

Он повернулся к ней — лицом к лицу.

— Ты чувствуешь мою силу, Аделин? В каждом касании. В каждой тени в этом доме.

— Да. — Она не отвела взгляда. — И чувствую, что ты больше, чем просто хищник.

Может быть, потому я и осталась.

Он наклонился ближе.

— Я могу разрушить все, что ты есть. Без сожаления. Без остатка.

— А ты можешь не разрушать? — спросила она. — Можешь… сохранить?

Он замер. Не в силах лгать — и не желая говорить правду.