— Это будет сложнее. Сложнее, чем ты думаешь.

Она улыбнулась еле заметно.

— Все, что стоит чего-то, требует риска. Даже если речь о тебе. Особенно — если теперь речь о тебе.

Его пальцы крепче сжали ее руку, и в этом прикосновении — в этой странной, зыбкой тишине — было куда больше близости, чем во всех страстных ночах до этого.

— Ты ведь думаешь, что сама все решила, — тихо произнес Гидеон. — Думаешь, что выбрала прийти, выбрала остаться, выбрала лечь рядом.

Аделин не ответила. Он продолжал:

— Отчасти — так и есть. Но только отчасти.

Он отпустил ее ладонь и поднялся, прошелся по комнате. Он не прятался в тени, но казалось, будто тень следовала за ним, обволакивая.

— Я… не совсем позволил тебе быть свободной. Не сразу. С самого начала — в ту ночь, когда ты вошла в сюда… Когда я притянул тебя сюда, я почувствовал жажду в тебе. Не буквальную. Голод — к тому, что скрыто, темно, запретно. Я знал, что могу заманить тебя. Очаровать. Подтолкнуть к шагу, который ты не сделала бы иначе.

Он остановился у окна, не оборачиваясь:

— Это часть моей природы. Это — сила. Я могу внушать желания. Могу сделать выбор кажущимся твоим. Не потому, что ты слаба. А потому что я — таков. Я дал тебе видимость свободы. И, возможно, до сих пор даю. Эта пелена, это опьянение, неспособность мыслить до конца ясно… — он сжал пальцы на подоконнике, — все это может быть следствием меня.

Аделин встала, не прикрываясь. Подошла ближе.

— Но я осталась. Я слышу тебя сейчас. Я чувствую — и сомневаюсь. А значит, где-то внутри я все еще свободна. Ты не лишил меня этого. И если пелена есть, я научусь видеть сквозь нее.

Гидеон обернулся. Его взгляд был напряженным, как будто он ждал обвинения — и не получил его. Только вызов. Тихий, упрямый, живой.

— И что ты сделаешь, если однажды поймешь: я все это время вел тебя, как на поводке?

— Я сорву поводок. И решу, идти ли дальше — уже не из-за тебя. А потому что хочу.

Гидеон подошел ближе. Дотронулся до ее щеки.

— Тогда у нас еще есть шанс. Для чего — я сам пока не знаю.

На утро Аделин проснулась в одиночестве.

Свет пробивался сквозь высокие витражи, окрашивая пол мозаикой тонких, выцветших теней. Постель была холодной с одной стороны — он ушел давно. Но не сразу. Это она знала точно.

Она подтянула простыню, села, провела пальцами по простыне, по складке, где недавно лежал он. И тут увидела — на подушке, у самого края, будто специально оставленное: кольцо. Тяжелое, старинное, с камнем цвета застывшей крови. Без лишнего орнамента, но с вырезанной изнутри гравировкой. Буквы — не английские. И не латинские. Что-то древнее.

Она взяла кольцо, подняла к свету. Камень был мутным, почти живым.

Прикосновение к металлу обожгло. Тонко, почти приятно.

Аделин не знала, что это значит. Подарок? Метка? Предупреждение?

Но внутри нее что-то дрогнуло. Кольцо несло в себе частицу Гидеона. Не только его тела — его сути. Прошлого.

И, возможно, правды, которую он пока не готов был отдать словами.

Она встала, крепко сжала находку в руке и прошептала:

— Тогда я начну с этого.

Она не надела кольцо. Пока.

Обернув его в уголок простыни, спрятала в выдвижной ящичек старого туалетного столика — с потрескавшимся лаком и вставкой из того самого зеркала, где когда-то не отразился Гидеон.

Символ не давал покоя.

После позднего завтрака — снова одинокого, снова оставленного безмолвной рукой слуги, которого она никогда не видела — Аделин взяла кольцо с собой. Осторожно, будто оно могло навредить. И пошла в библиотеку.

Среди бесконечных шкафов с кожаными корешками, запыленными корешками, безымянными томами, где названия были стерты временем, она искала что угодно: похожий узор, намек на язык, из которого могли быть выведены буквы.

Первым делом — раздел о древних письменностях.

Прошло больше часа, прежде чем взгляд выцепил нужное: Оккультные алфавиты Европы. XIII–XVII века. Тяжелая книга, пахнущая золой и сырой кожей. Пальцы тронули страницы — они трещали от времени.

И почти в самом конце — совпадение. Не буквальное, но слишком похожее, чтобы быть случайностью.

Символ был частью «алфавита Кассии» — как его называли алхимики из Германии. Псевдоязык, используемый в закрытых сообществах, чтобы прятать формулы, заклятия, или… имена.

Имен в расшифровке не приводилось. Только смысл.

Тот знак, что был выгравирован на кольце, в трактате значился как nomen non datum — «имя, не данное». Или: «имя, утаенное».

Имя, которое еще не названо. Или не может быть названо.

Аделин уронила взгляд. Пальцы сжали кольцо.

Он не сказал ей своего имени. Но оставил подсказку в виде шифра. В виде дара. Или напоминания. У него не было имени. Он мог называть себя так, как хотел сам.

Весь день прошел над страницами книг. После находки в алхимическом трактате Аделин ожидала больше — цепочку разгадок, намеки, символы, созвучия. Но книги молчали.

Ни в одной из них не было ничего похожего на кольцо. Ни намека на Гидеона, на силу, скручивающую ее разум, как шелковую нить. Все, что казалось важным утром, к вечеру стало лишь запутанным шепотом бумаги.

Но был один выигрыш.

Она не уснула.

Впервые за все время, проведенное здесь, не сдалась перед подступающей одурью. Не провалилась в пустоту, не растаяла в забытьи.

Когда пробило шесть — или то, что она считала шестью, по старым напольным часам — Аделин закрыла последнюю книгу. Пальцы были в пыли, как у библиотекаря или археолога, но глаза горели.

И она пошла ужинать. Слишком поздно, но все же надеясь на успех.

Как обычно — зал, длинный стол, приглушенный свет. Еда стояла и была свежей, словно ее несколько раз меняли в ожидании запаздывающего гостя. Все выглядело так же, как и всегда. Но на этот раз он был там. Нет, не Гидеон. Слуга. Или тень, что исполняла его волю.

Человеческий силуэт — вытянутый, в полумраке, почти сливающийся со стеной. Он замер, заметив ее, и исчез с такой же бесшумной ловкостью, как и появился.

Но это был человек. Или что-то очень близкое. Не иллюзия.

Аделин замерла в проходе, вдыхая медленно, будто любое резкое движение могло спугнуть то хрупкое, что только что обнажилось.

Она не одна. И, возможно, никогда не была.

Она не успела сделать и шага.

Из-за одной из колонн, с другой стороны зала, словно вырос из темноты Гидеон.

Он не шел. Он был. Просто появился, как всегда — беззвучно, без объявления. Присутствие, обостряющее слух, кожу, дыхание.

Голос прозвучал тихо, но безошибочно:

— Тебя не должно здесь быть.

Он не поднимал голос, но каждое слово прозвучало, как команда. И все же в его тоне не было ярости. Только неопределенность.

Не упрек, не угроза. Скорее… сомнение.

Будто она нарушила правило, которое он сам забыл объяснить.

Аделин не отступила.

— Почему?

Он смотрел на нее, глаза в полумраке сверкнули остро, как лезвие.

— Потому что если ты увидела его, — он произнес это с нажимом, — значит, ты слишком далеко. А назад — дороги нет.

Аделин выпрямилась, вытянула шею, будто бросая вызов самому мраку замка:

— Я больше не пленница.

Ответ пришел в тот же миг. Ни шагов, ни движения — только внезапная близость. Он оказался прямо перед ней. Ладонь — резко, но без боли — легла на ее горло, прижимая к холодной каменной стене.

Его тело не давило, но близость обжигала.

Гидеон наклонился, их лица разделяли миллиметры. В его глазах бушевало что-то большее, чем гнев. Что-то старое, несущее за собой смерть и соблазн.

— Ты здесь гостья, — выговорил он с ледяной отчетливостью, — не хозяйка. Не забывайся.

С каждым словом его хватка становилась чуть сильнее, но не доводила до боли.

Только напоминание. Только граница.

Ее дыхание сбилось. Не от страха. От накатившего прилива — ярости, вызова, неожиданного желания.

Аделин не отпрянула.