И день за днем все повторялось. Прошло шесть, семь дней, каждый — отражение предыдущего. Тишина, одинаково сервированные роскошные блюда, неясное напряжение в воздухе.

Иногда ей казалось, что если она назовет его имя — он появится. А иногда — что он всегда здесь. В стенах. В воздухе. Просто еще не решил проявиться.

Она ждала и училась не ждать.

На восьмой день что-то внутри щелкнуло: не страх и не каприз, даже не одиночество. Скорее нетерпение, голод по ответам и по нему.

Она вышла из комнаты неуверенно, но с каждым шагом становилась тверже. Коридоры были те же — пустые, выжидающие. Она шла, не выбирая, словно позволяла телу вспомнить путь.

Поворот. Лестница. Еще один поворот, и перед ней возникла та самая дверь. Она не помнила ее точно, но узнала сразу.

Сердце колотилось. Она не постучала. Просто открыла.

Комната встретила ее полумраком, тяжелыми тканями, мягким светом лампы в углу. И Гидеоном. Он стоял у окна, повернувшись спиной. Как будто знал, что она придет. Как будто ждал.

— Все же, — тихо произнес он, не оборачиваясь, — я думал, ты придешь раньше.

Он повернулся — спокойный, сосредоточенный, будто их разделяли не дни, короткие минуты. Его глаза сверкнули на фоне темноты.

— Это твоя комната. Та, которую ты выбрала тогда. Она ждала тебя. Как и я.

Он сделал шаг навстречу.

— Долго ты решалась вспомнить о нашей сделке. Но я умею ждать. И теперь все стало на свои места.

Аделин не отступила. Она вслушивалась в слова, в молчание между ними, в тени, что лежали на его лице.

— Тогда покажите мне, что дальше, — сказала она.

Он подошел ближе. Без угрозы. Без прикосновений.

— Дальше — ты сама, — сказал он ровно. — Я дал слово, что не возьму. И сдержу его.

Его взгляд скользнул по ее лицу, будто запоминал: глаза, дрожь губ, напряженные плечи.

— Но это не значит, что ты не можешь отдать. Добровольно. Сознательно. Без просьбы. Без приказа.

Он повернулся к двери. Ее дыхание сбилось — так тихо, так внезапно.

— Все, что ты ищешь, уже здесь. В этой комнате. В тебе.

Он остановился у порога и добавил, не оборачиваясь:

— Я жду не тела. Я жду решения.

Он ушел. Щелчок двери прозвучал не как замок — как ритуал.

Тишина наполнила комнату, и в ней ее дыхание звучало громом.

Теперь — очередь была за ней.

Комната не предлагала роскоши ради роскоши. Только покой. Простор, мягкий свет свечей, аромат лаванды. Все устроено так, будто ее здесь ждали. Знали, что она войдет. Дрогнет. Замрет — и все равно сделает шаг.

Аделин позволила себе редкую роскошь — слабость. Последний вечер, прежде чем нырнуть в бездну, куда звал ее путь.

Сняв тугие туфли и распустив волосы, она подошла к окну. Оно больше не было заколочено, не скрыто тяжелыми шторами, как прежде. Теперь перед ней открывалось небо — холодное, чистое, пронизанное лунным светом. Луна висела над горизонтом зыбким серебром, будто глаз, смотрящий с обратной стороны мира, равнодушный и все видящий.

Она устроилась у окна, поджав под себя ноги, и впервые за все это время позволила себе ничего не решать. Не думать, не выбирать, не искать ответов. Просто — быть. Само ее существование в эту ночь не требовало оправданий.

Сколько прошло времени, она не знала — час или целая вечность. Но когда, наконец, поднялась и опустилась на кровать, внутри нее что-то изменилось. Теперь над всеми чувствами сильнее всех выделялось ожидание, физическое, как изменившийся запах воздуха перед грозой. И оно показалось удивительно приятным.

На следующий день все было иначе, хоть на первый взгляд и казалось, будто ничего не изменилось.

Аделин проснулась в роскошной постели, в комнате, которую теперь можно было назвать ее — или, по крайней мере, той, что ей выделили в этом доме теней и тишины. Она знала. Знала с момента, как открыла глаза: решение принято. Не сейчас, не вчера — тогда, в самый первый день. Когда шагнула за порог, когда услышала голос на лестнице, когда не сбежала, хотя могла. Все было предрешено, как будто сама судьба заманила ее в эти мраморные коридоры, медовые отблески свечей и ловушки слов.

Она надела одно из платьев, оставленных для нее — глубокий винный бархат, тугое на талии, распускающееся волнами от бедер. Движения были размеренными, сосредоточенными. Она больше не металась. Сегодня все должно было начаться по-настоящему.

В столовой — все как всегда. Одинокий прибор, горячий чай, еда, которую она почти перестала замечать. Ни шагов, ни голосов. Только ощущение чьего-то взгляда — вечно, издалека.

Аделин села. Посмотрела на нетронутую еду. Коснулась чашки, но пить не стала.

Она вслух, но спокойно, будто обращаясь не к пустоте, а к самому дому, спросила:

— И как я могу тебя найти в этом лабиринте?

Тишина. Ни эха, ни шороха. Только слабое дрожание пламени свечей, словно они знали ответ, но не могли его произнести.

И все же, когда она поднялась из-за стола и шагнула в коридор — один из десятков одинаковых, беспощадно симметричных, — внутри уже не было сомнений.

Он услышал. И скоро откликнется.

Он пришел только вечером.

Когда солнце давно сгорело в чернильной ночи, когда свечи в ее комнате почти догорели, а тишина стала осязаемой, как покрывало — он вошел.

Без стука. Без звука.

Словно тень, принявшая человеческий облик.

Аделин сидела в кресле, босыми ступнями касаясь холодного паркета, укутанная в легкий шелк ночной сорочки. Она не вскрикнула, не удивилась. Только подняла на него взгляд — ровный, спокойный, без страха. Он уже стал частью этого пространства. Этого выбора.

Гидеон смотрел на нее недолго — оценивающе, вдумчиво. Потом протянул руку, не говоря ни слова. Не приказывая, не умоляя — просто позвал.

Пальцы — изящные, крепкие, нереально холодные. Как ледяная печать, готовая лечь на ее кожу.

Она встала. Без вопросов. Без медлительности.

Он увел ее из комнаты — ту, что должна была стать ее, ту, в которой она только что почти прижилась. Вел мимо зеркал, гобеленов, темных углов, где прошлое замирало в паутине. Шаги их почти не звучали. Лабиринт молчал, уступая дорогу.

Он открыл дверь и впустил ее в другую комнату. Ту самую.

Свою.

Впервые.

— Раздевайся.

Он сказал это просто. Без тени страсти, без нажима — как приговор или молитву. Как будто слово давно стало ритуалом.

Она стояла на пороге. Всего мгновение — между волей и покорностью, между прошлым и тем, что станет ее сутью.

Ткань соскользнула с плеч — мягко, как дыхание. Шелк шуршал, падая к ногам. Аделин не колебалась. Ни в жесте, ни в взгляде. Она больше не искала подтверждения в его лице. Не ждала поощрения. Это был ее выбор — давно, в самой сути той сделки, о которой они оба знали все, не произнося почти ничего.

Обнаженная, она вошла в комнату.

Темнота в ней была плотной, насыщенной, но не враждебной. Тени здесь не прятались — они смотрели. Мебель — старинная, почти тронная. Ткани — глубокие, тяжелые, приглушенные, будто впитали кровь прежних ночей. И все же — не страх. Восхищение. Завораживающая близость чего-то древнего и недопустимого.

Аделин стояла прямо, не прикрываясь. Она осматривала спальню, будто сама выбирала, где лечь, где править, где умирать. Ни покорная, ни мятежная. Просто она. Чужая в этом храме ночи, но уже не лишенная прав.

В этом молчании Гидеон не подошел. Он смотрел — как смотрел с самого начала. Словно ждал, когда она примет не приказ, а власть. Не его. Свою.

Аделин стояла в тишине, в полумраке его комнаты, под пристальным взглядом того, кому пообещала нечто большее, чем тело.

Она могла бы ждать — пока он подойдет, пока возьмет. Но это означало бы одно: уступить. Стать вещью, вознаграждением, обрядовой жертвой. А она не была ни одной из них.

Поэтому сделала шаг.

Один — и еще один. Пол, словно гладкое зеркало, не издал ни звука. Она подошла к нему близко. Настолько, что могла чувствовать, как от его холодного тела, вопреки ожиданию, исходит жар — тихий, внутренний, тот, что обжигает, не касаясь.