Ее пальцы коснулись его воротника. Она не дрожала. Не торопилась. Каждое движение — выверенное, словно обряд. Но теперь ее обряд.

Аделин расстегивала пуговицы — медленно. Одну за другой, словно разбирала стены, за которыми он прятался. В ее жестах не было покорности. Только решение. Дать. Отдать. Предложить. Но не позволить взять — без разрешения.

Она вложила в свои прикосновения не страсть — силу. Не желание — власть. Женскую, древнюю, ту самую, которую веками боялись и называли ведьмовской. Она чувствовала, как напряжение нарастает между ними, но не уступала. Он молчал — и молчание это было тяжелым, одобрением, признанием.

Когда его рубашка упала на пол, она не отступила. Провела пальцами по его груди — осознанно. Не как любовница. Как равная. Как та, кто знает цену телу — и своему, и его.

Она знала: с этого момента все действительно менялось.

И он знал это тоже.

Она не ждала позволения — потому что уже получила его раньше. Или вырвала. Она не была уверена, но теперь это не имело значения.

Ее пальцы скользнули к поясу его брюк.

Они не дрожали. Не искали опоры.

Медленно, почти церемониально, она расстегнула пряжку, потянула ткань вниз. Не спеша. В каждом движении — осознанность, в каждом вдохе — принятие. Не подчинения, не вызова. Только обнаженная ясность намерения.

Когда ткань упала на пол, она задержала взгляд — не с застенчивостью, а с вниманием, которое изучает нечто важное. Откровенное. Его тело было красивым — сильным, выверенным, нечеловечески совершенным, и все же… она не отводила глаз, потому что искала не форму. Она искала ответ: здесь ли он? весь ли он здесь? или все еще прячется?

Ее руки коснулись края его белья. Он не пошевелился.

И она стянула и его — с таким же спокойствием, как до этого каждую вещь. Она видела все. И знала — он позволил это не из желания, а из признания. Потому что теперь уже не он вел ее по дороге сделки — она выбрала ее до конца.

Она выпрямилась. Стояла перед ним — обнаженная, сильная, равная. И только теперь позволила себе вдохнуть чуть глубже, будто открыла последнюю дверь, за которой не осталось страха.

— Я отдала, — сказала она тихо, без дрожи. — Теперь ты знаешь, что именно.

Он смотрел на нее долго. Слишком долго. Словно испытывал не только ее, но и самого себя. Его тело было напряженным, но неподвижным. И в этом ожидании не было слабости — только сдерживаемая сила, как у хищника, давшего жертве выбрать шаг к пасти.

Он подошел к ней.

Без слов.

Слов больше не требовалось.

Его ладонь коснулась ее лица — не мягко, нет, с почти ритуальной уверенностью. Как будто в этом жесте он утверждал: теперь ты моя. Не по праву силы. По праву выбора.

В следующее мгновение его губы накрыли ее — жестко, глубоко, властно. Это не был поцелуй страсти — это был акт признания, метка, след. Он пил ее дыхание так, как мог бы пить ее кровь — если бы захотел. Но пока он хотел только ее. Тело.

Он схватил ее за талию, поднял легко, будто она ничего не весила — и перенес к кровати. Опустил ее на шелк покрывал, как кладут оружие на алтарь — небрежно, но с уважением к силе. И, не отрывая взгляда, опустился рядом.

Он не спешил. Он двигался как тот, кто знает, что за ним вечность — но что ночь одна. Каждое прикосновение — словно вызов. Каждое движение — как обещание: она хотела отдать, он знал, как взять.

Его пальцы скользнули по ее телу — по шее, по груди, по животу — и в каждом касании был не огонь, а бездна. Холод и жар вперемешку. Не ласка — власть. Но и не насилие.

Он вошел в нее, когда ее дыхание сбилось, когда ее руки сами потянулись к нему, когда она уже не хотела держать контроль, потому что отдала его сама. Не в слепоте. В ясности.

И в этот момент он впервые прошептал:

— Теперь ты часть меня.

И она почувствовала — это было не про тело.

Процесс был ей знаком. До боли. До скуки. До отвращения. Мужчины раньше всегда брали — как будто в ней не было ничего, кроме пустой оболочки, доступной за право рождения или цену приличия. Она научилась притворяться. Притупляться. Замирать. Это был способ выживать, а не жить.

Но теперь все было иначе.

С самого начала — с того, как он коснулся ее, как вошел — что-то в ней дернулось, будто старый механизм, который снова начали заводить. Ее тело узнало: это по-другому. Не больно. Не мерзко. Не как унижение.

Он не торопился. Не рвался к финишу. Он двигался так, как будто все уже принадлежало ему — и потому не нужно было отвоевывать. И в этом спокойствии, в этой уверенности, что все под контролем, было место для нее.

Для ее ощущений.

Тепло. Легкое, сначала почти незаметное, прокатывалось под кожей, стягивало мышцы в неожиданных местах. Его ладони — прохладные, но живые — оставляли после себя следы, как тень на воде. Она чувствовала — не только прикосновения, а то, как он чувствовал ее в ответ.

И когда он двигался внутри, медленно, намеренно, тело отзывалось волнами удовольствия. Не ярким всполохом, нет — это было что-то вязкое, глубокое, гипнотическое. Она дышала чаще, но не от страха. Ее пальцы судорожно сжимали простынь, но не от боли. Ее грудь поднималась, трепетала — не от стыда.

Он смотрел на нее в этот момент. Не как мужчина на женщину. Как существо — на равное себе. И этот взгляд будоражил не меньше прикосновений.

Она вдруг поняла, что впервые не хочет, чтобы это скорее закончилось. Впервые хочет, чтобы длилось.

И это было страшнее любого насилия, которое она знала раньше.

Он двигался быстрее. Глубже. Сильнее. Тело Аделин все еще отзывалось на каждое движение, все еще было полно ощущения — но кульминации не наступило. Не для нее.

Он достиг своего пика — сдержанно, почти бесшумно, как и все, что делал. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он замер в ней, на одно дыхание — и отпустил.

И сразу после этого он исчез. Почти как тень, что скользнула по стене и растворилась в воздухе. Он поднялся, оказался на ногах в одно мгновение, не глядя на нее, будто все между ними было просто выполненным ритуалом.

— Оденься, — сказал он спокойно, даже мягко. — И вернись в свою комнату.

Ни осуждения. Ни укоров. Ни превосходства. Только констатация. Как будто все было именно так, как и должно. Как она и согласилась.

Аделин лежала, не шевелясь. Чувствовала пустоту — не в теле, нет. В моменте. В завершении, которое оказалось не освобождением, а отстраненным фактом.

«‎Вот и все?» — подумала она.

Она не испытывала унижения. И не обиду. Только легкий, странный укол разочарования. Оттого, что это закончилось. Что ее вдруг отодвинули — аккуратно, но однозначно.

Она поднялась. Одевалась молча, стараясь не смотреть на него. Он не оборачивался. Он знал, что она уйдет. Он знал, что она поняла.

Это была цена. И это было ее место. Часть сделки.

Когда дверь за ней закрылась, в коридоре было холодно. И пусто.

В комнате было слишком тихо.

Аделин сидела на кровати, не раздеваясь. Тело все еще помнило прикосновения, но в голове царила пустота. Она не хотела спать. Не могла позволить себе роскошь сна — не после этого. Не сейчас, когда все только началось.

Но сон приходил, как будто кто-то звал ее туда. Затягивал.

Без сновидений. Без образов. Без мыслей.

Просто — провал.

Ее веки опускались, несмотря на внутреннее сопротивление. Она трясла головой, поднималась, пыталась ходить по комнате, зажигала свечу… Но как только садилась — снова темнота.

Один миг — и ее не было.

Будто сама комната хотела этого.

Будто он хотел этого.

Она не засыпала — она исчезала. Каждый раз.

Утро пришло, как и прежде — без предупреждения, без света солнца, без звуков жизни. Просто… было.

Как будто оно всегда было здесь.

Повторилась рутина.

Пробуждение — в той же комнате, в том же теле, с той же тяжестью за грудиной.