Завтрак — уже привычный, поданный безмолвно, с точностью до жеста, до ложки меда, растекающейся по краю тарелки.

Обед — в одиночестве, как церемония, смысл которой она все еще не понимала.

Ужин — словно венец каждого дня, торжественный и такой же пустой.

Книги — десятки книг. Она прочитывала страницы быстро, но не жадно. Как будто что-то искала — то ли ответ, то ли оправдание.

Замок становился ближе и дальше одновременно. Она изучала его, шаг за шагом запоминая повороты, числа ступеней, замки на дверях, которые теперь не прятали от нее ничего, кроме сути.

Иногда ей казалось, что она уже знает — какая дверь куда ведет. Но на следующий день все менялось.

Будто он дышал вместе с замком.

И все здесь жило по его правилам.

Вечер был таким же, как и вчера.

Та же тишина в стенах.

Та же тяжесть воздуха.

Та же пустота зеркал.

Но она была уже другой.

Не гостьей. Не пленницей. Не любовницей.

Выбор был сделан.

Она решила, что вечер — снова для него.

Что теперь ее жизнь — во всяком случае в обозримом будущем — принадлежит ему.

Не как дань, но как курс, который она выбрала.

Аделин встала от стола, не прикоснувшись к десерту, и вышла из столовой.

Теперь она помнила путь.

Теперь ее не пугали двери.

Теперь она знала, куда идет и зачем.

Тени не сжимались вокруг — они расступались.

И замок, казалось, тоже принял ее.

И снова — та дверь.

Та самая спальня, где воздух был насыщен его присутствием.

Аделин не постучала.

Она знала: он ждет.

Прежде чем коснуться ручки, она остановилась.

Вдох. Выдох. Решение.

Пальцы скользнули по пуговицам, по шнуровке, по застежкам.

Слой за слоем — как шелуха срывалась вчерашняя слабость, покорность, сомнения.

Одежда опустилась к ногам без звука, как опавшая корка страха.

Обнаженная, но не уязвимая, она переступила порог.

Как будто иначе войти было нельзя.

Только без лишнего.

Только собой.

Гидеон сидел в кресле, в полутени, с книгой в руках.

Одетый, собранный, недвижимый, будто вытканный из тишины.

Он не удивился.

Он ждал.

Взгляд — прямой, внимательный, хищный.

Но книга осталась открытой. Он не отложил ее, не встал, не заговорил.

Аделин сделала шаг.

Собственная нагота не была вызовом — была правом.

Правом быть здесь. Правом действовать. Правом отдать — но на своих условиях.

— Каждый день, — тихо произнес он, не поднимая головы от книги. — Я думаю, что ты уйдешь.

Страница перевернулась. Медленно, с шелестом, будто для того, чтобы дать ее сердцу отстучать лишний удар.

— Что откажешься. Сломаешься. Заплачешь, убежишь.

Он поднял глаза. Взгляд был не мягким, не жестоким — пронизывающим.

— Но ты возвращаешься. Упрямая. Глупая. Страшно смелая.

Он закрыл книгу и, наконец, отложил ее в сторону.

— Ты удивляешь меня, Аделин.

Ее имя прозвучало не как вызов — как признание.

Он встал, подойдя к ней почти бесшумно. Не касаясь, не прикасаясь.

— Что ты хочешь сегодня? — спросил он. — На что ты готова?

Аделин не ответила. Лишь стояла, обнаженная, в тени его взгляда, позволяя молчанию сказать за нее больше, чем могли бы слова. Это было не подчинение — выбор. Не вызов — готовность. Она передала ему право решать, но в ее молчании не было слабости.

Он застыл на шаг от нее. Словно обдумывал. Словно боролся. Словно что-то в ней все еще нарушало порядок, к которому он привык веками.

Потом коротко, почти отстраненно, произнес:

— На колени.

Не грубо. Не с яростью. Как приказ, который исполняется потому, что это часть сделки. Потому что иначе — не будет больше шагов.

И она опустилась. Без колебаний. Без страха.

Аделин опустилась на колени. Без слов, не отводя взгляда. Это движение не было ни унижением, ни слабостью — только подтверждением выбора, который она сделала. Сама.

Гидеон медленно встал с кресла. Книга соскользнула с его колен и с глухим звуком упала на пол, но он не обратил на нее ни малейшего внимания. Его взгляд был прикован к ней.

Он начал раздеваться сам. Без спешки, точно вычерчивал каждое движение с намерением. Сначала снял пиджак, не отрывая от нее взгляда, затем расстегнул жилет и рубашку, словно совершал ритуал, не терпящий суеты. Все происходило без лишнего театра — естественно, но с той силой, которая не нуждается в торопливости.

Она следила за каждым его движением, будто запоминала. Будто в этом медленном раскрытии прятался смысл всей их странной связи. И, быть может, ответ — чего на самом деле он хочет от нее.

Он расстегнул ремень, опустил брюки и сбросил их, следом — белье. Все так же неспешно, будто это не просто раздевание, а акт принятия ее взгляда, ее безмолвного согласия. Его тело, сильное и безупречное, не несло в себе ни вызова, ни стыда — только власть, и ее осознанное принятие.

Гидеон подошел ближе. Тишина между ними уплотнилась, натянулась, как шелк под напряженными пальцами. Он не касался ее сразу. Просто стоял рядом, позволяя ей почувствовать — тепло кожи, близость, которая заставляла сердце биться по-особенному.

Его рука медленно опустилась к ее подбородку. Он поднял ее лицо, заставляя посмотреть вверх — в глаза, где таилась глубина, в которой можно было утонуть.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он тихо. Не угрожающе. Почти с уважением.

Но и с той силой, от которой невозможно отвести взгляд.

Она кивнула, не отводя взгляда, — коротко, почти незаметно. Знак согласия. Знак решимости. Но этого оказалось недостаточно.

Его пальцы скользнули от подбородка к щеке, по шее, не причиняя боли, но напоминая — он ведет. Он направляет.

— Тогда доверься, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Он не толкнул ее, не потянул — лишь легким нажимом пальцев, медленным, уверенным движением указал путь. И она подчинилась, не теряя достоинства. Она отдала ему то, чем до этого распоряжалась сама.

Он сделал шаг вперед. Все было предельно точно. Как будто каждый его жест был не страстью, а ритуалом.

И все-таки между ними росло напряжение. Не как пожар — как прилив. Неотвратимый.

Он коснулся ее губ — не поцелуем, пальцами. Провел по нижней, затем по верхней. Задержался. Аделин не отстранилась.

— Все, что ты отдаешь мне сейчас, — произнес он тихо, — останется твоим. Но станет и моим.

Он не задавал вопросов — не требовал слов. Он ждал только действий. И получил их.

Аделин подняла руки, обвивая его за бедра, медленно, как будто изучая. Она двигалась не по памяти, а по наитию. Плавно, уверенно. Не сломленная, не покоренная — действующая. Он замер, позволяя, не вмешиваясь.

Ее губы коснулись его кожи. Не спешно. Почтительно. Но и не со страхом. Как будто она раскрывала для себя его заново — не как мужчину, а как ответ. Как выбор. Как путь, на который ступила сознательно.

Он выдохнул медленно, почти беззвучно, но она уловила: он тоже подчиняется — только в ином смысле. Он позволил себе потерять контроль. Совсем немного.

Ее прикосновения становились увереннее, движение — точнее. Она изучала его, как читала бы редкую рукопись: внимательно, с благоговейной сосредоточенностью, но без тени покорности. Ее руки, губы, дыхание — все в ней было выбором. Не предложением, не мольбой — решением.

Гидеон не двигался, лишь смотрел на нее сверху вниз — в молчании, в котором таилось нечто большее, чем просто похоть. Наблюдал, как она раздвигает границы дозволенного. Не с вызовом, а с пониманием своей силы.

Когда он впервые вздрогнул — почти незаметно, как колышется черное стекло от капли дождя, — она почувствовала это всей кожей. Он не отстранился, не прервал ее. Только тихо выдохнул ее имя, словно заклинание.

— Аделин…

В этом имени звучало все: и похвала, и предупреждение, и слабость, и одобрение. Она услышала, поняла — и не остановилась.