Не дернулась, не заплакала, не взмолилась.

Лишь выдохнула — медленно, ровно, так, что ее губы почти коснулись его.

— Хорошо, — сказала она. Голос был мягким, почти ласковым. — Гостья. Но… не забывай, лорд, иногда гостья может устроить в доме пожар. Если ты забудешь закрыть двери.

Она не улыбнулась — но в уголках губ дрогнула тень, неприкрытая, опасная.

И замерла. Покорная позе, но не мысли.

Ее шея оставалась в его ладони, и она предлагала ее — не телом, не словами, а тишиной.

Выбор остался за ним.

Она просто стояла и дышала — слишком спокойно для жертвы.

Слишком уверенно для той, кто якобы сдалась.

Гидеон зарычал — не словами, не фразой, а низким звериным звуком из самой груди.

Его рука с шеи скользнула ниже — и в тот же миг он опрокинул ее на стоявший рядом стол. Дерево заскрипело от резкого движения, посуда со звоном рассыпалась, ткань ее юбки уже была в его ладонях.

Он задрал ее вверх, обнажая бедра, держа ее прижатой, тяжелой ладонью вдавленной в полированную поверхность.

Он был готов. Желание било в висках, в пальцах, в голосе.

Он почти вошел в нее. Почти.

Но…

Застыл.

Как будто ударился о невидимую стену.

Не заклятие. Не страх. Что-то иное.

Он смотрел на нее — в ее глаза, откинув прядь с ее щеки — и видел вопрос, а не страх.

Вызов, а не покорность.

Выбор, который она все еще оставляла за собой. Даже сейчас.

И это остановило его.

Тело жаждало, разум кричал, но он лишь выдохнул — медленно, сдержанно, с мучительной, нечеловеческой дисциплиной.

— Не сейчас, — прошептал он. — Не так. Не здесь.

Он отступил на шаг. Закрыл глаза. И еще тише добавил:

— Проклятие ты мое.

Аделин лежала еще мгновение — молча, дыша неровно, ощущая, как под ладонью все еще пульсирует тепло его тела. Но он не шевелился. Не касался.

И она поняла, что это ее момент.

Медленно поднялась. Опустила юбку. Поправила складки. Провела рукой по спутанным волосам.

Он стоял, не двигаясь, не глядя.

Как будто сдерживал нечто чудовищное внутри.

Она посмотрела на него — долго, спокойно. В ее взгляде не было ни страха, ни гнева. Только твердое «нет» — не словами, но решимостью.

Она повернулась и ушла. Без угроз. Без реверансов. Без оглядки.

Впервые она ушла первая.

Оставила его — с его голодом, с его вечной жаждой, с его властью, которой он не воспользовался.

И в ее шаге была власть другого порядка.

Они не виделись несколько дней. Гидеон, словно снова стал человеком, не рисковал подходить к разъяренной женщине. Что-то в ее эмоциях всколыхнуло в нем собственные чувства. Аделин же просто решила не инициировать встречу.

Когда он все-таки рискнул зайти к ней в комнату, она не подошла к нему, напротив, отошла как можно дальше. Но в ее глазах горел какой-то новый огонь.

— Ты боишься меня, — сказал он тихо, почти с сожалением.

Аделин стояла у окна, опираясь на подоконник руками и не в силах оторваться от взгляда Гидеона. За окном — ночь, словно рассыпанные по небу вороньи перья. Напротив — он. И тень, что всегда следует за ним.

— Я боюсь себя… рядом с тобой, — прошептала она. Скрываться не было смысла. Уйти не было возможности. Оставалось только принять. Его. Себя рядом с ним. Их двоих — чем бы они не были.

Он подошел вплотную. Девушка не издала ни звука — только ощущение, будто ее собственное дыхание стало чужим.

— Значит, ты чувствуешь это, — прошелестел Гидеон и провел пальцем по ее ключице. Совсем легкое прикосновение — но под ним словно с новой силой запульсировала кровь, которой у него самого давно нет.

Его ладонь обхватила ее шею — не с силой, с которой душат, а с той, от которой сердце замирает. Пальцы были холодными, но от них по коже прокатилась волна жара.

— Просто уйди, — прошептала она, но не двинулась с места.

— Скажи громче, — произнес он, склоняясь к ее щеке, его губы почти касались ее лица, — Или скажи «‎останься».

Она не сказала ни слова. Просто подняла голову и встретила его взгляд — темный, бесконечный, голодный. Как ночь, которая никогда не кончается.

Он не поцеловал ее — не сразу. Это было прикосновение без обещания. Без милости. Но именно в нем был выбор.

Она сделала его сама.

Аделин подалась вперед, будто сквозь себя — сквозь страх, сквозь запрет. Коснулась его губ. Легкое касание, которое все равно оказалось слишком глубоким. Как падение во тьму, если внизу кто-то обязательно поймает тебя в свои объятия. Или добьет уже на земле.

Он затаил дыхание — на миг. Возможно, из уважения. Возможно, из чувства голода.

Потом поцеловал ее в ответ.

Не осторожно — требовательно. Как хищник, который слишком долго ждал. Его рука скользнула вдоль ее спины, прижала ближе, крепче. Аделин ощутила, как пространство вокруг исчезает. Как будто весь мир — это только их тела, их кожа, их тихий, отчаянный, пылающий порыв.

Он прижал ее к холодному стеклу окна. Сквозь тонкую ткань платья чувствовалась неровность каменного подоконника. На контрасте его руки были горячими, почти обжигающими. Или ей так только казалось.

— Ты не понимаешь, — прошептал Гидеон ей в губы. — Я не должен хотеть этого. Я не должен хотеть тебя.

— Но ты хочешь, — сказала она. Не спрашивала, ведь сама знала ответ.

Он закрыл глаза. Его лоб коснулся ее виска.

— Я боюсь, что однажды не смогу остановиться.

Ее пальцы скользнули по его щеке.

— Я не думаю, что такой момент наступит, Гидеон.

— А если я все-таки заберу больше, чем ты готова отдать? — его голос дрожал не от страсти. От ярости к себе. От жажды. От явно неправильного, но такого желанного выбора.

— Ты уже забрал все, — ответила она. — Но я все еще здесь.

Он целовал ее, как будто в этом и заключался его столетний голод. Не просто жажда — нужда. Жизненная необходимость. Последнее, что отделяло его от окончательной смерти. Его пальцы проникали под такую лишнюю в этом моменте ткань, словно пытались запомнить изгибы ее тела, убедиться, что она настоящая.

Аделин не отстранялась. Она была как пламя — податливая, но по-своему опасная. Ее руки срывали с него рубашку, как будто ткань могла мешать ему дышать. Он позволил. На этот раз — он позволил все.

Их тела сливались в движении, в звуках дыхания, в дрожащем напряжении, которое копилось между ними с той самой первой встречи. И когда он поднял ее на руки и понес прочь от окна, туда, где тени были еще глубже, она ни в чем не сомневалась.

Он опустил ее на шелковое покрывало старинной кровати, и это движение было полным трепета — не страха, но желания, граничащего с безумием.

Его губы касались ее кожи медленно, будто он изучал карту мира, в котором хотел затеряться навсегда. Шея, плечи, ключицы… Пульс бился у нее под кожей, и он слышал его. Слишком ясно. Слишком близко.

Он остановился.

— Скажи мне «нет», — прошептал он, зарывшись лицом в изгиб ее шеи. — Один раз. Я уйду. Пока могу.

— А если скажу «да»? — голос ее сорвался в стон, но она не отвела взгляда.

Он прикусил кожу на ее груди. Не до крови. Но достаточно, чтобы все тело ответило.

— Тогда… я останусь. До конца. Даже если он будет нашим общим проклятием.

Ткань податливо соскальзывала с ее плеч, с его пальцев. Контроль исчезал. Осталась только жажда — не крови. Другой. Глубже. Важнее. Без права на отступление.

Их тела сливались в едином порыве — в огне, который мог сжечь их обоих. И пока снаружи сквозь оконные щели скользил лунный свет, внутри все рушилось.

Все, кроме них.

Одежда скользнула вниз вместе с ее последней попыткой сдержать дыхание. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — или в последний раз.

Его ладони обвели ее бедра, медленно, с восхищением, будто в каждом изгибе он находил подтверждение: она — реальна. Он неуверенно провел губами по ее животу, потом чуть ниже, и каждый дюйм кожи отзывался дрожью.